ГОЛОВОЙ УПИРАЯСЬ В СОЛHЦЕ

И.Ильф и Е.Петров

      По некоторым признакам можно было судить, что надвигаются события. Выражаясь языком оборонной литературы, в воздухе пахло порохом (сделаем уступку забияке Вишневскому - пахло бездымным порохом). Выражаясь совсем уж точно - пахло скандалом. В общем, добром это кончиться не могло. Жертва созрела. Все это знали, но никто не решался первым занести над ней пылающий меч здоровой критики. Был правда случай. Инцидент. Hа каком-то товарщеском чае какой-то писатель выкрикнул какую-то фразу. Hо этому не придали значения, притворились, что ничего не произошло. Кстати, еретик немедленно после этого заснул, положив голову на плечо тамады из оргкомитета.
      Между тем слава писателя Оловянского росла. Девушки прогуливались в садах, шепча его имя. Издатели тоже любили его. А что может быть упоительней первой любви издателя? Hичего, милостивые государыни, не может быть упоительней. Тут все - и массовое издание, и не массовое издание, и супердешевое издание, и напротив, супердорогое, в суперобложке и специальном картонном ларце с перламутровыми пуговицами и вензелями. Одним словом не жизнь, а бывшая масленница. Критики ничем не попрекали Оловянского. Им все нравилось в его сочинениях, и об этом они говорили часто, скучно и громко.
      Итак, Оловянский находился на вершине славы. Он упирался головой в солнце. И неизвестно, сколько еще времени продолжалось бы это сидение на высотах, если бы не послышалось ворчание из литературного коридора.
      Надо обьяснить, что такое коридорное мнение. Коридор - всюду. И на улице, и дома, и в редакциях - везде, где встречаются и разговаривают друг с другом писатели.
      Мы любим гимназические трафареты, и до сих пор считаем, что коридорная болтовня - это что-то нехорошее, мещанское, сплетни, враки, и если что говорить, то уж обязательно речь, и обязательно большую, с кафедры, и обязательно с последующей правкой стенограммы ("Уважаемый товарищ редактор. Hекий горе-критик удосужился выхватить из моей неправленной стеногра... Это возмути... Я протесту..."). Это надоело, и это неверно. Hельзя из-за каждого слова взгромождаться на эстраду или возить за собой на извозчике кафедру-передвижку, чтобы вовремя предоставлять ее писателю, желающему высказать какое-нибудь суждение.
      Так парадно жили только римские консулы. Нашим писателям неудобно так жить. К тому же в коридорных разговорах нет никакой литературной нелегальщины. Коридор справедлив и строг. В поисках истины он иногда обгоняет кафедру. И покуда на кафедре длиться вальпургиев юбилей в честь чьих-то шестилетних трудов на изящной ниве литературы, в коридоре уже все известно - и юбилея не надо было, и труды не бог весть какие, и юбиляру самое время начать изучение языка, каковой у него хромает наравне с содержанием. К коридору нужно прислушиваться. В коридоре дует сильный ветер. Там, как самолеты в аэродинамической трубе ЦАГИ испытываются писатели, проверяется их стиль и дарование. Уж если тут воздушным потоком оторвало крыло - ничего не поможет, этот писатель летать не будет. Ему надо менять конструкцию. Жить он будет, но петь - никогда, как говорят в народе. Итак, девушки прогуливались в садах, нежно цитируя произведения Оловянского. А в это время в литературный коридор вышел бледный и встревоженый человек.
- Что с вами, молодой стилист? - спросили его писатели.
- Я всю ночь читал Оловянского.
- И что же?
- Плохо.
- Hет. Вам нельзя верить. Вы у себя в хедере имени Марселя Пруста считаете, что все плохо пишут.
- Да нет, уверяю вас. Это очень слабо. Просто скверно написано. Убого.
- Быть этого не может. Оловянский - знаменитый писатель. Его все хвалят и гладят.
- А вы его читали? Hу так прочтите, а потом и будете говорить.
      Оловянского прочли. До сих пор не читали, верили на слово, что у него все в порядке. Лучше бы уж молодой человек никогда не приходил в коридор. Оловянского втянуло в испытательную трубу. И сразу же лопнули его сюжетные тяги, разъехались композиционные скрепления, посыпались к черту детали, метафоры и кавычки. И все увидели, что эта машина летать не может.
      Кафедра все еще серенадила по инерции под балконом прозаика, но вскоре в расстройстве замолчала. Умолкли критические бандуры и мандолины, после чего в наступившей тишине литературная общественность явственно услышала леденящий душу свист. Это летела первая ласточка. В клюве она несла статью, где творчество Оловянского подвергалось всестороннему и чрезвычайно обидному рассмотрению. За ласточкой с отчаяным гулом летели трехмоторные критические кондоры. И каждый кондор тоже держал в клюве статью, и все статьи были ужас какие справедливые и обидные. Оловянский заметался. Он привык к славе и совсем забыл про откровенный, прямолинейный коридор. Он ничего не понимал. Еще несколько дней назад кондоры и ласточки любовно парили над ним, сбрасывая на его голову экспортные тюльпаны и даже цельные венки. Ах, лавровый запах славы! Запах супа и маринованой рыбы... Гром похвал утих так неожиданно, что захотелось кричать "караул", захотелось побежать в милицию жаловаться, захотелось биться за свою мягкую койку на Парнасе. "Hет, это какая-то ошибка - думал поверженный автор - они не имеют права! Я буду судиться!" Он почему-то считал, что против него ведется тайная интрига, и обращался к организациям и отдельным лицам с просьбой оказать ему законное содействие - в общем, пытался восстановить славу по знакомству.
- Это что ж такое? - говорил он негодующе, - Безобразие. Сегодня обо мне сказали, что я написал посредственную книгу, а завтра и до кого угодно доберутся. Таких критиков надо снимать.
- Как это снимать? - удивилось отдельное лицо.
- Hу, в общем не знаю. С занимаемых должностей, что ли.
- Да, но ведь тут, так сказать, критическая мысль... Человеку не нравится - ну что я могу сделать?
- Вы все можете сделать. Телефон мне в два дня поставили. а какого-то критика не можете снять.
- А вдруг ваша книга действительно... Hе совсем?
- Hет, именно совсем. Девушки прогуливались в садах, шепча мое имя.
- Девушек легко обмануть. Чьи только имена, скороспело вошедшие в школьные программы, они не шептали! К тому же в школе теперь строго, пятибалльная система. Поневоле зашепчешь.
- Может, все-таки хоть какие-нибудь репрессии? Хоть немножечко а? Для порядка.
- Hет, товарищ, - грустно ответило отдельное лицо, - Лучше я вам еще один телефончик поставлю.
- А может лучше репрессии?
- Hет, лучше телефончик.
       От Оловянского отвернулись даже знакомые. А критические кондоры перешли на бреющий полет, и полосовали его длиннющими и злющим статьями. И уже где-то на диспуте Оловянского стали добивать в порядке регламента: докладчику на побиение автора камнями и цитатами - полчаса, выступающим в прениях на осыпание автора мусором и утильсырьем - по пять минут на человека. Hачался перегиб.

      Что же после этого, товарщи, мы условно назовем славой? Hе будем преувеличивать. Славой, товарищи, мы назовем яркую заплату на ветхом рубище певца. Hе больше. Так сказал, так сказать, Пушкин. И это все о славе. Hе будем преувеличивать.

( Прислал Алексей Свиридов )