ПОСЛЕСЛОВИЕ к пьесе "Бертран де Борн"

      Если б я был дерзок, я бы назвал свою трагедию романтической. Но я не решаюсь: слишком ответственно звучит это слово, слишком оно мне дорого.
      Для меня романтизм - это раньше всего буря и натиск, не чувствительный, не слезливый, а бешеный и победный. То, чего нет в русской литературе, то, чему я учился, учусь и всегда буду учиться на Западе.
      У нас "романтизмом" окрещивают любого, не разбираясь. Стоит писателю поговорить о чувствах, об идеале поплакать - он романтик. Или, наоборот: если пишет автор о хулиганах, о разбое, об убийстве - он романтик. Но не чувств требую я, а страстей, не людей, а героев, не правды житейской, а правды трагической!
      Да, я знаю. Герои моей трагедии, рыцари и трубадуры XII века, на самом деле были просто зверьми, жестокими и бесчестными. Тем хуже для них. Тем почетнее моя задача: из низкого создать высокое, из зверского - трагическое.
      Я не стремился к точной исторической правде, к воспроизведению быта. Сестру я сделал женой; из четырех братьев двух убрал, потому что они не были нужны мне; старик король, узнав о смерти сына, умирает у меня на месте, а ведь история говорит, что он прожил еще шесть лет. Больше того, я обогнал исторический процесс на добрую сотню лет. Усиление королевской власти и ослабление феодальных магнатов, едва начавшееся в XII веке, у меня уже приходит к концу. Что ж? История - материал, я могу лепить его, как мне угодно. Все: быт, историю, житейскую правду - я принес в жертву трагическому действию.
      Такой произвол на Западе законен и поныне. А в России от писателя требуют, чтобы он был историком и политиком. Но не истории хотел я учить зрителей, а трагедии человеческих страстей!
      Нигде психология и реализм не оказали столь разрушительного влияния, как на сцене. Театр, по самому своему существу, чужд мелочного быта и тонкой психологии. Он в действии. Но в России учат, что надо стремиться к верному изображению настоящих будничных чувств, "реальных" людей. И вот вместо Шекспира, Расина, Гюго в нашем театре царит тончайшая, но нудная психологическая жвачка Чехова. Зато это "верно", это "правдиво", и это - ничто другое! - привело театр к гибели. Все кричат о кризисе драматургии - и все ставят умные драмы без всякого действия, с завалом быта и настроений. Или - модернисты, футуристы, имажинисты - пишут пьесы с кунштюками, которых никто не ставит, потому что они годятся для всего, только не для театра.
      Можно изгнать с грехом пополам законы трагического сюжета из романа, из повести, но не из театра! Ибо быт, психология, образы, словесные и сценические трюки - все должно быть подчинено в театре интриге! Потому что можно вводить какие угодно новшества, но есть законы театрального действия, которые преступить нельзя. Трагедия должна быть трагедией.
      И вот, приступая к пьесе в стране, где не знают и не хотят знать театра, я ударился сознательно в другую крайность. Вместо театра настроений, голого быта, голых фокусов я попытался дать театр чистого движения. Быть может, получилось голое движенье - не беда! Мелодрама спасет театр. Фальшивая литературно, она сценически бессмертна! А для меня сценичность важна прежде всего. Пусть литераторы придираются к моей пьесе -их мнения для меня не существуют.
      В этой трагедии я, еще в большей степени, чем во "Вне закона", очистил действие, оголил его. Не только стиль литературный пострадал на этот раз, я сгустил действие в ущерб диалогу, второй непременной основе театра. Это недостаток. Но я начинаю. И начинать надо, отталкиваясь от современного театра, перегибая палку в другую сторону. Традиций русских нет; учителей у меня в России не было. А рабски брать с Запада я не хотел. Тяжкая опасность грозила мне: а не будет ли эта пьеса звучать как перевод? Всеми своими силами избегал я этого. Не мне судить, избежал ли.
      Трудно в России писать трагедию. И величайшая трудность: чем писать ее? Прозой? Но в прозе патетические места звучат тускло. Стихами? Но какими? Официально принят пятистопный ямб. Но почему? Кем оправдан он? "Борис Годунов" - чисто литературная драма, не сценическая. Пятистопный ямб для сцены, по-моему, непригоден. Он тяжел, мешает актеру. Пора признать, что литературным стихом писать пьесы нельзя.
      И вот к чему я пришел; это опыт, не настаиваю на нем. Трагическую выспренность дает ямб. Но пятистопность тут ни при чем. Я писал "Бертрана де Борна" "прозой" и "свободным ямбом", разбивая его на строчки в зависимости от интонации, от сценической фразы. Иногда я вводил даже анапесты или хореи для вящего ударения. Это не проза, не стихи, а сценическая речь, местами ритмическая. Я слышал актера, когда я писал свою пьесу. И моя разбивка на строки произвольна. Я слышал так - актер может услышать иначе: пусть изменяет мои строки. Стих мне не дорог.
      И еще одну характерную особенность пьесы хочу подчеркнуть. Особенность характерную для нее одной. Я попытался найти трагическую кару, сильнее смерти. И потому-то после сильного напряжения четвертого акта я в пятом ослабил внешний эффект, ослабил внешнее действие. Но я хотел сделать кару глубже, эффект не столь ярким, но более действенным. И здесь не знаю, удалось ли мне это.
      Я написал свою пьесу во время великой революции, и только потому, что я жил в революции, мог я написать ее. Но не в том грубом смысле, в каком принято понимать "отражение эпохи". Трагедия собственности Бертрана, трагедия его свободы не есть трагедия нашего русского мещанина, у которого отняли мебель. Трагедии двух героев сплетаются у меня в одно трагическое действие:

трагедия человека, борющегося
с государственной властью, и
трагедия человека, стоящего
у этой власти.

      Бертран хочет вернуть свой замок наперекор времени, которое отдало феодальные замки королю, а Генрих хочет стать королем и хочет быть счастливым. И Бертран гибнет, потому что

"время сильнее человека", а Генрих гибнет, потому что "король не может быть счастливым".

      Я не мог написать эту пьесу до революции. И не боюсь того, что люди, делавшие материалистическую революцию, - герои, а не люди! - осмеют меня (в лучшем случае). Они - герои! - отрицают героев, требуют реализма, дидактического и простого. Я это знаю. Но знаю и другое. Пройдут года, и то, что теперь звучит будничным, станет высоким и прекрасным. Знаю, что нынешние люди, отрицающие героев, станут героями. Знаю, что штурм Кронштадта, и взятие Перекопа, и ледяной поход Корнилова, и партизанская война в Сибири буду выспренно воспеты, как подвиги нечеловеческого героизма. Эти песни и трагедии не будут нисколько похожи на то, что происходило на самом деле, на историческую правду. Но они будут прекрасней исторической правды.

      14 сентября 1922