* * *

      Тени скрестились словно шпаги бретеров-дуэлянтов. По булыжной мостовой отчетливый грохот подков... Узкая улочка, каменные стены, далекие шпили, пронзающие сумеречное небо. Петропавловская крепость? А кто это навстречу, не ты ли, враг заклятый, глаза цвета свинцово-серых невских волн и профиль, коему уместней застыть в камне барельефа или рассыпаться по миру монетной чеканкой?
      Пожелтевший кленовый лист приклеился к постаменту. Сеется мелкая морось.

      О-ля-ля. Вряд ли выбранный для прогулки маршрут был лучшим из возможных. А впрочем, что мне с того. Друг-Моцарт показал свой овечий профиль. Одной рукой опирается о гранит, окаймляющий брега Невы. (Где и вы, может быть, тоже...) Другую заложил за борт сюртука. Накидка-крылатка наполнена сырым ветром. Чуть-чуть и развернется, полетит. Ах, какая поза, какая поза! Памятник самому себе. А взгляд, боже мой, что за взгляд! Едва не забыл вежливо кивнуть. Зря. Не стоит забывать об условностях, когда... Когда что? Когда встречаешь Ее мужа... Или - когда тебя тянет, тянет, опутывает закономерность повторяемости, сеть не тобой созданных связей. А ведь искушение сильно. Вздор! Не твои - его поэтические бредни, не ты - он тщится привнести их в жизнь. Не ты - он навязывает разыгрывание мистерии... Ты мой гений, я твой Сальери.
      - Добрый вечер, господин Пушкин. Право же не думал, что такая погода, как нынче, вызовет желание прогуляться у кого-то кроме меня.

      Хотя - почему нет. В этом городе словно и не бывает другой погоды. И желтый цвет, опять желтый цвет, тревожный, нехороший знак. А Венера? Венера-то, звезда над горизонтом, фурия проклятая с отбитыми руками - ей-то что нужно от нас? Да, вздор. Ветер сегодня сильный, а от Невы веет сырым могильным холодом, и сеется морось со свинцовых небес. Что ты говорил тогда о гении и злодействе? Ты говорил, а я про себя смеялся от того, что ты и вправду верил в сказанное. Впрочем, это было давно, Лета оскудела, воды Стикса остались немы, а Харон стал неплохим перевозчиком, хоть и остался плохим собеседником. Время нас так и не рассудило. Мы были молоды и безрассудны.
      Молчишь. Это странно, даже подозрительно: раньше наши споры затягивались далеко заполночь. И вот нате вам пожалуйста, теперь я обречен на монолог, обращенный к тяжелому гранитному постаменту. То зимнее хмурое утро несло в себе больше, чем просто начало нового дня... Лошади нервно перетаптывались на месте, взрывая копытами неглубокий снег. Кучер кутался в вязаный шарф.
      Потом нам подали пистолеты.

      Ларчик открывался просто. Это потом только стало очевидно, что открыта шкатулка Пандоры, ковчежец с будущими реликвиями (а ныне, скорее, регалиями) - пистолет, из которого стреляли в него. Хотя пистолет, из которого стрелял он, лежал там же.
      Досадливое сожаление о собственной неосторожости занижало пафос момента. Стоило ли давать понять, когда он не искал малоприятного понимания. А я не искал дуэли. Да и вообще - стоило ли? Да, милые серые глаза, да, мягкие локоны и открытый мраморный лоб. Не первое и не самое сильное из искушений. Пожалуй, это спасение - думать, что причина в ней. Но даже она была - его. Тогда почему? Опять это навязчивое тождество с героями его фантазий. Жаль, что примирение было бы неуместным. Как примирение злодея с автором.
      Поэт встает к барьеру, исполенный последнего достоинства. О, последнее достоинство он не забывает даже за буфетной стойкой. Вечность не застанет его врасплох. А если я откажусь подарить ему Вечность? Приберегу ее для себя? Разочарую автора, вместо высокой трагедии "смертию смерть поправ...", предоставлю в его распоряжение добропорядочное торжество сил света над силами разума...
      Барьер, поворот на скрипучем снегу, десять шагов до него, овноподобного гения, смотрящего так, будто знает все наперед. Я же не смею провидеть будущее. Только чувствую, как губы уже зазмеились улыбкой аспида.

      ...И роковой выстрел грянул. Вонзился в небо, разметав комьями грязи всполошившихся галок, грянул, оборвав еще звучавшие в холодном зимнем воздухе финальные аккорды Реквиема. Пистолет не дал осечки. Судьба еще могла изменить все, но не изменила ничего, впрочем - что есть судьба для него, что он для судьбы? Погиб поэт, невольник чести. Чести?
      Смешно.
      Скорей грустно. Да, грустно от того, что и встреча, и Черная речка, и ящик Пандоры с дуэльными пистолетами были предопределены много веков назад. Все случилось как и должно было случиться. Моцарту - Вечность, Сальери же навсегда остаться скрытым за тенью последнего, смертельного бокала. Командор шагнул с пьедестала, Медный Всадник с грохотом поскакал по булыжной мостовой...
      И тени скрестились словно шпаги бретеров-дуэлянтов.