Р`Аэль Таэри
Минченко Марина
СБОРНИК СТИХОВ
-
* Не искать - ни дорог, ни судьбы...
* Мы пройдем бесшумно по ступеням...
* В ранний час стоишь на пристани...
* Никогда. Три слога. С двух сторон...
* Уезжаешь? Ну что ж, уезжай...
* Ночь...
* Спать. Уснуть в октябре...
* Люблю тебя не пламенно и чисто...
* Ветер...
* В новогоднюю ночь он приходит и дверь открывает...
* В легкой чаше ладоней - иная, чья тяжесть безмерна...
* Приходи ко мне на кладбище...
* Слишком жадно ты пила из чаши...
* В каком порту найду я капитана...
* * *
Не искать - ни дорог, ни судьбы, ни гранитных надгробий,
все отыщется в срок, и что толку о том тосковать,
что не выпало нам облачаться в доспехи и робы,
что чужих берегов никому не дано открывать.
Так сожми в кулаке два билета на "Остров сокровищ",
или лучше давай мы за город с рассветом уйдем:
От мальчишеских грез не дано уберечь нам чудовищ,
а что сердце теснит - так чудовища здесь ни при чем.
* * *
Мы пройдем бесшумно по ступеням,
затканным серебряными мхами.
Наши переломанные тени
на ступени упадут стихами.
Перед входом сложим мы браслеты
и подвески, яркие, как солнце -
пусть грифоны золотого света
их хранят, пока мы не вернемся.
Сумрачно и холодно в пещере,
темный мох ложится нам под ноги.
А из тьмы выглядывают звери,
смотрят вслед пронзительно и строго.
Здесь цветет, не расцветая, вечник,
и бессонник выплел свои сети,
и встают пурпуровые свечи
никогда не виданнных соцветий.
Прокрадемся тени бестелесней
анфиладой миражей усталых,
чтобы встретить в паутине лестниц
рыцаря в агатовом и алом.
Как усталы длинные ресницы...
Как надменны линии руки...
Нет, не жизнь творит такие лица -
в совершенстве сдержанной тоски.
Темно-синим пеньем заворожит
о забытом и о сновиденном,
о безумном, о далеком прошлом,
о чужом, о вечном и о тленном...
...Перед входом - тысячи браслетов -
золотых, пурпурных, ярко-красных...
И грифоны золотого света
их хранят, безмолвно и бесстрастно.
* * *
В ранний час стоишь на пристани,
в плащ сиреневый одет.
Город твой в разливах лиственных
поперхнулся пеной лет.
И теперь травой и инеем
ветер, онемев, пророс.
Осень.
- За твоими ливнями
* * *
- Рику
Никогда. Три слога. С двух сторон -
Тишина.
- Прощайте. Рубикон
Словно и не кровь, она - смола.
Как сосна ложится в тихий мох,
И медовый - по рубцам - горох,
Так легли на грудь, ушли в песок
Ряд за рядом и за слогом слог,
Как растущая нежны трава -
Нерожденные мои слова.
И на белых листьях ломких лиц,
И на черных лепестках страниц
Проступает знаков череда:
Никогда. Три слога. Ни-ког-да.
* * *
- Ему же
Уезжаешь? Ну что ж, уезжай.
ты меня хорошо научил
на печалью шутить. Только жаль,
что надежду - не смертным лечить.
Как совьется дорога в кольцо,
да накинет на шею аркан -
знаю, ты рассмеешься в лицо
самым странным из сказочных стран.
:вместо слова "прощай" - бубенец,
вместо "помни" - колпак шутовской:
Хорошо подшутил твой творец
над нелепой людскою тоской!:
* * *
Ночь
- отмеряет шаги своих мыслей
и биением в горле
- без цели, без боли, без смысла,
Еще шаг - еще горстка монет.
Не дожить до рассвета -
- рассвет будет долог, как чудо.
и хронометр сбился с пути, и в бреду
он стучит - беспорядочно, нервно, моля о пощаде:
- я больше не буду.
* * *
Спать. Уснуть в октябре. Не проснуться в объятьях метели.
Не коснуться вовек кружевной пожелтевшей парчи.
В сновиденных широтах не слышать апрельской свирели
и вовеки не знать, что на свете бывают грачи.
А когда надо мной расцветет аметистовый вечник
и покроет редвянь мои губы и руки,
- сквозь снег
И уже не смогу опустить опаленных им век.
* * *
Люблю тебя не пламенно и чисто -
Тревоге и тоске есть что точить.
Но не мешай величью падших листьев,
Не стоит дуть на торжество свечи.
Не говорю, что полуночью томной -
Бессонница. Не помню слов твоих.
Но помню взгляд -
- сиренево-нескромный,
* * *
Ветер...
- по всем дорогам, по жилам торговых рек,
по гривам коней продолжает свой долгий бег -
Ветер,
- запах огня приносящий этой весной.
В трещинах клея,
- в осколках застывших фраз...
- кто ищет надежды окажется лишним.
- Эту повесть, любимый, допишут без нас.
* * *
В новогоднюю ночь он приходит и дверь открываетлишь касаньем руки - оно легче стихов и волос.
Разжигает в камине огонь, пыль с окна вытирает
и сметает с него тельца высохших летом стрекоз.
И под шелком и кружевом праздничной черной хламиды,
чьи манжеты осыпаны пылью, как старой пыльцой,
можно чувствовать тело, что легче стрекоз даже с виду,
и под смуглою маской угадывать смутно лицо.
Он поставит бокалы холодного чистого звона
с горьковатым шипеньем таящихся там пузырьков,
он зажжет две свечи - и окно вдруг предстанет иконой,
в серебристом окладе своих новогодних оков.
И когда ты придешь и устроишься в кресле уютно,
вы до самой зари просидите всю ночь в тишине,
и в молчанье и звоне бокалов увидете утром
то, как ночь умывается светом на вашем окне.
А потом он уйдет, не касаясь рассохшейся двери,
ты, закутавшись в шубу, уйдешь коридором вовне.
Я вернусь, как всегда. Я всегда возвращаюсь, поверь мне.
Я верну вам стрекоз, пыль ромашек и утро в окне.
* * *
В легкой чаше ладоней - иная, чья тяжесть безмерна,
серебристая чаша молчания, холод для уст.
Я уже не тоскую по тем, кто ушел, и, наверно,
я уже никого в этом мире теней не боюсь.
Я почти за чертой, я и сам стал почти уже тенью -
шаг бесшумен, а голос истлел. Моя чаша пуста.
Там на дне - лишь глоток: горьковатый осадок забвенья.
Он мне станет огнем, что стирает сказанье с листа.
* * *
Приходи ко мне на кладбище,
посиди со мной вдвоем.
Мы с тобой теперь товарищи -
связаны небытием,
словно земляки - скитанием,
моряки - землей вдали,
деревиши - подаянием
и ветрами - корабли.
И не станем мы соперники:
ты - не будешь, я - была.
Сероглазого Коперника
отпоют колокола.
Отсмеются над улыбками,
отгорюют над тоской...
если б души были скрипками -
кто играл бы на такой? ......
Мне ж назначен шум кладбищенских
трав над сердцем, шорох крыл
сойки и молитвы нищенки,
что ворует хлеб с могил.
* * *
Слишком жадно ты пила из чаши
с неземным серебряным вином -
по узорам звезд на темной пряже
мне уже не отыскать твой дом.
Мне уже не встретить тебя в роще,
где трепещут ленты на ветвях.
И у вод, где волосы полощут
никси, прождала напрасно я.
Так мне память и осталась только -
как была таинственно-светла
ты, когда испуганную сойку
на расвете из лесу несла.
Ночи летние - как не хотела
ты после полночи засыпать!
Знаю я, гостила в этом теле
не одна душа. Их было пять.
Первая была душой ребенка,
околдована тоской навек.
Именно она назвала звонким
выпавший на ветки первый снег.
И змея была Второю гостьей,
приходила часто на заре,
и смеялась, побледнев от злости,
в пустяковой проиграв игре.
Я ее любила меньше прочих,
хоть прекрасней всех была она -
чувственна, торжественно-порочна,
до самозабвения нежна.
И - я помню! - жрицей и колдуньей
Появлялась Пятая душа.
К роще мы ходили в полнолунье
лентами березы украшать.
В сумерках с деревьями и ветром
разговоры долгие вела,
и писала странные сонеты,
и, едва прочтя, в камине жгла.
Третья же любила смех и танцы,
запах ветра над лесным ручьем;
Птицею, веселым иностранцем
поселялась в городе моем.
И в старинной крепости, где камень
временем оплавлен, словно воск,
не дыша смотрела я на пламя
солнца в темном пламени волос.
Но лишь о Четвертой я доныне
Господа молить не устаю -
чтобы принял смуглую богиню
он назад в небесную семью.
Бестревожны песни ее были,
но мучительно-спокоен взгляд,
словно бы зрачки ее таили
чуждой памяти холодный яд.
И была такая обреченность,
что пронзительней всей смертных мук,
в каждом жесте смуглых рук точеных,
в каждом жесте легких ее рук.
* * *
В каком порту найду я капитана,
что отвезет меня на Авалон,
где солоны вечерние туманы,
где слаще памяти рассветный сон?
Где Артура хранят воспоминанья,
ложась тенями вниз из-под ресниц,
где даже сокровеннейшее знанье -
всего лишь росчерк крыльев алых птиц.
Где даже старые не ноют раны,
где пахнет снег как мирта и лимон...
В каком порту найти мне капитана,
что знает путь на Ясный Авалон?!
Тексты опубликованы с разрешения Автора
Смотровая башня | Карта сайта | Менестрели и средневековье |
Фотоальбом | Благодарности | О копирайтах | Гостевая Книга |
