I. ПИСЬМА К ПОЛКОВНИКУ
1
Полковник, нынче не любят военных, прошли времена и дни,
Хотя вот недавно, почти вчера, открылся персидский фронт.
Не спрашивайте меня о передвижениях войск - огни
На южной границе - все что я вижу. А дальше - индийский Понт.
Да, да, дорогой, все-таки я в Москве, а не в Николаевске-на-Амуре.
Тут мало что изменилось, по сути, с былых времен.
Одно хорошо - интернет неподсуден царской цензуре-дуре,
Ну так и Государя давно того-сс... и не издавайте стон.
Зато его лик на иконах. В дальнейшем - оставим тему.
Не любите умных женщин, знаю, но я вам и не жена.
Я - голос из темноты, не слушайте - в чем проблема?
Я отблеск среди зеркал, но вы не лишайтесь сна.
Хотите - оставим войны, поговорим о звездах?
Лежите, полковник, слушайте, не поднимайте век.
Ах, если б вы знали, какой тут невкусный воздух,
И как тяжело в октябре, пока не затопит ЖЭК.
Давайте я расскажу вам про времена и нравы?
Не бойтесь, не о скабрезностях - они во все времена одни.
Послушайте пессимистов, полковник. Они не всегда неправы.
Я вглядываюсь в пустоту - и вижу опять огни...
Я напишу, хорошо? Можешь потом прочесть.
Можешь вообще порвать - в принципе мне не нужен
Этот клочок бумаги с надписью "Ваша честь"
Или там "Госпожа..". Не прерывай свой ужин,
Не отсылай слуги, не макай пера
Ни в молоко, ни в лимонный сок, ни в чернила даже.
Я о своем. О кружеве октября,
Может еще о том, что по Эрмитажу
Хочется побродить. Выбраться в Питер, к вам.
К вам, где по осени холоднее и злее сырость.
Можно я похожу по твоим местам?
Типа там дом, где родился, учился, вырос?
Скажем, гимназия. Скажем - родимый кров.
Скажем, с рождественской елкой в волшебных окнах.
Все, что мы помним - лишь череда домов,
В трещинах или без трещин. Холодных, теплых.
Все, что мы помним - лето или зима.
То ли любовный кайф, то ли страх ареста.
Я напишу, а ты не читай письма.
Выкинь бумагу в корзину - ей там и место.
Слови-ка мое письмо, из рогатки голубя подстрели,
Пока он не сел на голову памятника сказочнику, выдумавшему наш город.
Под памятником фонтан, на дне его поблескивают динары, доллары и рубли.
Можешь как раз освежиться, увидев подпись мою, утереть лицо и ослабить
ворот.
Моя славянская вязь покажется тебе странной, но с лупою разберешь.
Тут тоже красивый город, немного другие сюжеты, но сказки всегда похожи.
Вот мэр ( по-здешнему - губернатор) вышивает тюлем, а еще - подарил мне
брошь,
Чем даже несколько скомпрометировал, тут все-таки нравы строже.
Ну да, Фемистокл с Алкидом бодры и здоровы, и муж тебе шлет привет.
Все сказки читает на ночь, грустит и курит - совсем как и ты когда-то.
Мечтает построить мост через озеро, или уехать куда-нибудь в Новый Свет,
А в целом - все как обычно. Все хорошо. Я вполне крылата.
Ну хочешь - ввинчусь в это серое небо, прильну к тебе, прошепчу:
"родной",
Заговорю, забормочу весь твой гнусный быт и глухие раны.
Я сплю и вижу привычный город: синие башни и розы. Но я не вернусь домой.
А ты не грусти, читая мое письмо под памятником у фонтана.
* * *
Где допущена ошибка, кто направил в нас картечь?
Вон в аквариуме рыбка - сверху дырка, снизу течь.
Подземелье: вонь и плесень, хруст соломы, звон монет.
Нас сегодня же повесят. Да, на городской стене.
Будут флаги. Будут речи. Купол неба светит льдом.
Ожиданье Главной встречи. Двадцать три минуты до.
В море ходит чудо-юдо, рыба-глыба, синий кит.
Не повесили покуда - море пламенем горит.
В решете таскали воду из-под днища корабля.
Вон поэт кропает оду. На спасенье короля.
По серебряному звону прямо в небо будем плыть.
Мэр лопочет микрофону. Жизнь собачья. Волчья сыть.
Гром оваций. Шум прибоя. Вон - веревка у лица.
Как спастись от китобоя? А не плавай у дворца.
Мы в последний раз сыграем. Кит в волнах, водою пьян.
Где ошиблись - мы не знаем.
Щас узнаем.
Барабан.
* * *
А мы ведь не виделись восемь лет, однако случилось нынче.
Ты был тогда не влюблен в меня, а я - влюблена в Него.
Билет на лучший его концерт стипендию стоил -
То ли динариев, то ли злотых - не помню уже чего.
Но курс валюты упал и встал, а мы повзрослели разом,
Сменили голос, покрой лица, работу и цвет волос.
Вон он, постарев и устав от всех, таращится мертвым глазом,
И больше всего, вероятно, хочет, чтоб черт поскорей унес
Интеллигентный седой партер, и буйный балкон, и пиво,
И пошлый занавес в три цветка, колонки, записок бред
Но он такой же как ты и я. Он сделает нам красиво.
И мы опять разойдемся вдаль, опять на десяток лет.
И он к тому времени станет сед, естественно, потолстеет,
В ответ на записку смешок утрет: "Конечно, я интраверт".
И я опять не кивну тебе - толпа разделить успеет,
Поскольку третий звонок, пора, пусть снова гремит концерт.
* * *
Кирпичные трубы заводов и красные крыши
И до горизонта - осень.
Твой город у синего моря, на опушке глухой тайги,
В джунглях, среди лиан.
Не приехать.
Девятый этаж новостройки, вилла, вигвам, хрущоба.
Осень до горизонта, три магазина, палатка с пивом.
Солнечный берег - ракушки, галька белеет, ветер,
Чайки.
Легкая готика - башенки, кружево, мостики над рекою:
Это ода реке, у которой твой странный город.
У полноводной, широкой, в пятнах мазута рыжих.
Ода реке, где полуслепые рыбы,
Ода реке, что тихо впадает в море.
Не разглядеть подробностей - что там дальше?
То ли леса глухие, а то ли степи,
То ли белеет в море далеком парус,
То ли ледник белеет, поет, сверкая.
Видно одно из окон твоих - заводы,
Красные крыши, и осень -
До горизонта.
* * *
То весенняя мразь, то осенняя горькая стынь.
Замирает столица в предчувствии бедствий и мора.
Телефонное право - четыре звонка и аминь.
Я не помню всех цифр и не ведаю правил набора.
Не пора ли оплачивать давний, бессрочный кредит?
Не пора ли остыть, не придумывать ересей к вере?
Я не буду звонить в пустоту. Там ответят: "Иди.
Абонент недоступен, блокирован, мертв и утерян".
Я сама занята, я брожу меж коротких гудков,
Тополиной пушинкой летаю заснеженым летом.
Ну и лучше, что не дозвонился. Несказанных слов
Все равно слишком много и мало, и хватит об этом.
* * *
Так пахнет только осенью. В музеях
Раскрашенные статуи с глазами.
Ряд символов вполне полупонятных.
Улыбка полусладкая застыла
На саркофаге. Пляшет иероглиф.
Танцовщицы танцуют со слезами,
Оплакивают канувшие в прошлом
Разливы Нила и потоки ила.
Десятки длинных ваз из алебастра,
Две кошки, сокол и оскал шакала.
Застывшие в неравенстве фигуры:
Вот фараон и рядом две рабыни.
Они когда-то жили и дышал,
Им воздух пел и их вода ласкала,
Теперь - стекло, и пахнет полумраком:
Исход достойный для любой гордыни.
Так осень консервирует созвездья.
Так листья прямо в воздухе сгорают.
Так сфинксы улыбаются снежинкам.
Так будущее тихо наступило:
Тысячелетья впереди. Приходят
Оттуда только варвары. Не знают,
Как мы уходим в прошлое под пенье
Веселых тростников у дельты Нила
II. ЖЕНСКИЙ ПОРТРЕТ
ПОРТРЕТ
В фокусе, в свете, в точке под острием
Циркуля, кожей под скальпелем, застывшим навек бетоном,
Маревом в воздухе жарком, синим огнем и льдом,
Шариком в желобке, глинистым скользким склоном,
Формулой тьмы и ветра, кактусом в жестяной
Банке, зеленым чаем, снегом поверх вершины,
Камнем краеугольным, балкою угловой,
Пулей в стволе винтовки, лопастью от турбины,
Росписью на фальшивке, желтым холодным днем,
Стружкою золотистой, всем, чем тебе угодно -
Эллипсом, сферой, точкой, прямым углом
Больше не буду. Я наконец свободна.
Буду летать, как тот идеальный газ:
Порх из учебника физики прямо в лето.
...Стану собой для Того, Кто придумал нас .
Точкой и графиком, плотью, потоком света.
* * *
Ну давай, наконец, прервемся. Сколько можно. Наплывы фальши.
Постоянная боль невнятиц, недомолвок бездарный строй.
Мы отпустим друг друга быстро. Мы пойдем - в одиночку - дальше.
А хотелось всего немного - пару дней провести с тобой.
Завертелось, измордовало, все так криво и так обычно.
Дай мне руку. На миг. На вечность. Все закончилось. Все ОК.
Все рассыпалось. Все отлично. В одиночку идти привычней.
Я твой адрес сотру из книги, чтоб не ждать никаких вестей.
Я устрою ремонт в квартире, я сменю наконец работу,
Я отдам все долги дрянные - чтоб ни другу, и не врагу.
... А весна шелестит цветами, и закатная позолота.
Ну пожалуйста. Ну не надо. Ну прости меня - не могу...
ЛОШАДКА
темная лошадка морской конек
двадцать три припадка дурной денек
вроде бы все цело прошел испуг
море побелело - полярный круг
птичьего базара веселый гром
опустела тара не много ль пьем
горько или сладко струна зашлась
темная лошадка дурной пегас
все предельно просто: вино и мед
вот тебе твой остров: гранит помет
уханье прибоя да птичий ор
мы еще повоем закончим спор
карандашных линий война союз
по морю на льдине на север курс
порвана подкладка и треск стекла
темная лошадка пошла, пошла!
РЕТРОСПЕКТИВА
Дней начало: бал за балом, золоченые гусары, полонез, мазурка, звон.
Театральной ложи бархат, блеск лорнетов, гром оваций, чей-то сдержанный
поклон.
Холостые рестораны, петербургская промозглость, хриплый ветер, скрип карет.
Скажем, двое. Скажем - любят. Разумеется, прекрасны. Чем, к примеру, не
сюжет?
Сердца чистые порывы - на общественное благо, жжется память о Париже, ноют
раны по ночам.
Модный вальс, однообразный, на колени - и признанье, ветер в зале - по
свечам.
Долгожданное венчанье, дача где-то в Холмогорах, счастье вечно, ночь свята.
Призраком свобода вьется, сердце бьется, песня льется. Книга только начата.
Две дуэли, служба, отпуск, путешествие в Европу, мельтешение тайных обществ,
мед неправильный у
пчел.
Отошел бы - только поздно: честь ведет его к Сенату, героиня тихо плачет,
составляют протокол.
Двадцать лет - совсем не много, пусть в Сибирь ведет дорога, прямо в утреннюю
стынь.
Не судите даму строго, даже если ей не спится - не поедет. Не простится.
Разведется - и аминь.
В Усть-Бездомске, Усть-Кошмарске постареет, поседеет. Не об этом наш
рассказ.
Сын вернувшемуся скажет: "Здравствуй, дядя". Не узнает, и уедет на
Кавказ.
Там погибнет, безусловно, до финала - три страницы, до финала - три реформы и
еще одна глава.
Петербургская промозглость, хриплый ветер, скрип каретный, мутно-серая Нева.
Вот - без мужа и без сына. Время - ткань и время - глина. Пламя старого
камина, и читается в золе:
Кто-то в партии, кто - в гетто, кто-то ближе, кто-то дальше, двадцать вод на
киселе.
Коридор зеркальный страшен, не смотри, не мучай память, а в камине - только
прах:
Правнук белый, правнук красный, двое - снова на Кавказе, в оцинкованных
гробах.
Кто-то дальний тихо шепчет: "Можно я к тебе приеду?" на колени - и
признанье, ветер в окна, в стеклах звон:
Петербургская промозглость, бархат театральной ложи, все сбылось, и все по
кругу, чей-то сдержанный поклон.
Провода гудят и стонут, в темноте признанья тонут, книга схлопнулась неслышно в
предрассветной тишине.
... Двое кружатся в мазурке, и не думают о счастье, и не верят в расставанье, и
не знают обо мне.
ЕЛЕНА
Мы вернем времена - восковыми табличками свяжем,
Мы не выпьем вина, мы и трезвые разом поляжем.
Понесет нас под Трою, как листья несет над ручьем.
Нам уже все равно, что Елена Прекрасная скажет.
Мы - лихие герои. Мы умерли. Мы - не при чем.
Наш творец, наш слепец, наш отец выводил наши ники,
Выпасал как овец, и гекзаметр мерил на крики,
На любовные шепоты, всхлипы, прибой и отбой.
Наш бесславный венец, наш поход - безнадежный и дикий,
Наши ропоты, липы, и нашу Елену, и бой.
Запечатаем время вином в крутобоком кувшине.
Мы уже не при чем, мы и сами - печатями в глине,
Восковыми табличками памяти, свитком в ларце.
Мы - февральским дождем и сухим ароматом полыни,
Древнегреческой вязью на камне, слезой на лице.
ТЕХХИ
Послушай, кто меня простит, и кто меня поймет?
Вон на двери замок висит. Вернется - через год.
Вернется злой, с трудом живой, дождусь, коль хватит сил.
Подумай только головой - ну кто меня просил?
Волынка воет о своем, отнюдь не о моем.
Обжили черти водоем. Мы до сих пор вдвоем.
Меня уводят - я уйду, сожгут - и я сгорю.
В бреду на чью-нибудь беду я имя повторю.
А над рекой стоит туман, и ты совсем живой.
Магистры грешные, ты пьян весенней теплой тьмой
Встает трехрогая луна, воркуют в ночь цветы.
Ну что с того, что я одна, и что с того, что ты.
Мы завтра встретимся в гостях, а послезавтра - так.
Какой отчаянный размах, какой кромешный мрак!
Все подсчитала. Итого: у бездны на краю.
А ты не слушай, я всего лишь песенку пою...
СЕЙ СЕНАГОН
Придворная дама, помнящая десятки строк
Поэтических, знающая каллиграфию и основы стихосложенья,
Сегодня больна, и трет набеленной рукой висок,
Перебирает ткани, и погружается в размышления
О царедворце славном, который сегодня напрасно ждет,
Тоскливо следит, наверное, за цветком луны на зеленой тверди...
А царедворец тот спит, и видит во сне лишь лед,
И погружается в сонниками не описанное предчувствие скорой смерти.
И это предчувствие поднимается над столицей, как хор цикад,
Над девятью вратами и над сетью прямых проспектов,
А старый художник на шелковых ширмах рисует ад -
Алый, сверкающий и реалистичный - без сантиментов.
И все они пребывают в его золотом аду -
Подвластные туши и кисточке, покорные злому магу:
Лихой царедворец, скользящий всю ночь по голубому льду,
И дама его, всю ночь стихами марающая бумагу.
И только Госпожа Кошка, служащая при королевском дворе,
Лежащая на мягких подушках, украшенная цветами сливы,
Не размышляет, в отличие от художника и придворных, о зле и добре,
А разве что о собаках, которые так невоспитаны и гневливы.
ЛИСИЦА
Я шею сверну соловью в золоченой клетке, по-ханьски заговорю,
Я расправлю девять своих хвостов и буду смотреть на клены.
Я отдам тебе девять тысяч моих жизней.
Я скользну чернобуркой в сухие желтые листья и в них сгорю,
Растворюсь в Поднебесной совсем: познаю овраги, долины, склоны.
Так храни о бедной своей лисице хотя бы память.
Побегу вдоль Стены, по сухим ковылям, повторяя желтый ее изгиб,
По периметру жизни твоей, по периметру боли и верности Государю.
Я не буду больше переходить границу.
Так и буду перемещаться - по кругу, мимо стертых ветрами глыб,
И принюхиваться - из-за твоей Стены снова порохом тянет, гарью.
Там, наверно, опять война и Столицу покинул двор.
Ты, конечно, в доспехах красных, и меч в изукрашенных ножнах, и туго натянут
лук,
Ты, конечно, спасешь их всех, отведешь от Столицы лихое лихо.
Когда будешь победу праздновать, вспомни:
Я бегу по границе времен, я черчу собою защитный круг.
Только звездные знаки мерцают на небе - неярко, тихо.
Только тявканье лис раздается в окрестной мгле.
ПОСВЯЩЕНИЕ М.
Распрями скорее спину, и улыбку на лицо.
И неси к Орудруину соломоново кольцо.
Пробирайся тропкой к раю, погляди - уже восход.
Знаки огненно пылают - все проходит. Все пройдет.
По асфальту, по перрону - любит-плюнет, ждать-не ждать.
Зайчик вышел из вагона. Раз-два-три-четыре-пять.
Заливаются собаки, плавится весенний лед.
А над дверью - те же знаки: все проходит. Все пройдет.
Все ветшает, и ржавеют дома золото и сталь.
Ветры прошлое развеют, закипит в руках Грааль,
Так что стань скорее прямо, крылья - настежь. Завтра - взлет.
Впереди горит реклама: "Все проходит". Все пройдет.
Утрясется, завершится. Растворятся боль и стыд.
На помойке карчет птица, может быть сейчас взлетит.
Птица, в мусоре не ройся, лучше в небо, там тепло.
Не проси, не верь, не бойся. Все проходит. Все прошло.
МАДЛЕН
Сплетения нитей и сетей, слепой карандашный плен.
Лицо за штрихами, уголь, и трещинки по краям.
Какой же старый рисунок в руках у меня. Мадлен,
Француженка из романа, пришедшая снова к нам.
Ведь мы никому не расскажем, правда?
Париж нас хватал за горло, за пятки и за вихры,
Запутывал в переулки, каштанами осыпал.
Сухие легкие розы, веселый азарт игры
На жизнь, на любовь, на ветер, на смерть и последний бал.
Но мы никому не расскажем, кто победил.
Кружились и целовались, и звали кого-то, плача,
И греческой эпиграммой смущали своих зануд.
Седых голубей кормили, пока нас вела удача,
Пока нас не звали боги, пока нас хранил уют.
Но мы никому не расскажем про это лето.
Потом все внезапно смялось. Мы знали, но что поделать?
Разъехались. Разорвали. Забыли, как пить вино.
Встречались и улыбались - но это, конечно,мелочь.
Мы знали - кафе закрыто, а большего не дано.
И мы никому не расскажем, как было плохо.
Эпохи летели клином - синицами, журавлями.
Сменялись сюжеты опер. Наяривал патефон.
Рисунок. Мадлен и шляпка с соломенными полями.
Остался не то со свадьбы, не то с твоих похорон.
Но мы никому не расскажем. Взлетим, прощаясь.
ПЕГГИ
Спляшем, родная Пегги. Твой пастух наплевал на стадо.
Твой пастух сбежал к пирамидам и гуляет среди песков.
Спляшем, родная Пегги. Он уехал. Тебя не стало.
Что тебе нынче до рек и потоков, вышедших из берегов?
Что тебе до того, Нил или Темза разливаются вдаль?
Он пляшет среди пустыни танго на трех верблюдах.
Он смотрит кино ночное - Млечный, прокисший Путь.
Вон, обернулся ветром. Думаешь, это чудо?
Чудо, родная, это плясать и не отдохнуть,
Даже когда Нил и Темза разливаются вдаль.
Даже когда передохли овцы, и сухой африканский ветер
Кости их выбелил на зеленых холмах - пляши!
Он под своей пирамидой сорвет все цветы на свете -
Он, обернувшийся ветром во имя своей Мировой Души.
Он мечется ветром, когда все реки мира разливаются вдаль.
Кости овец омывает, поднимает юбки и треплет косы.
Строчки слагает и разлагает - то хокку, то лэ, то ши.
Вздымает барханы и волны, и задувает слепой огонек папиросы.
Пегги, а ты не теряй себя, потеряв его, и пляши -
Даже когда всемирный потоп вздымает гребни холодных волн.
ЭПИЛОГ
Когда лошади конно-cпортивных секций заcлышат рев боевых рогов
И поскачут галопом на эти звуки, круша асфальт и бетон,
Когда бродячие псы с помоек вспомнят о том, что в них бесится кровь волков,
Когда солнце рухнет хрустальной люстрой, и мир превратится в звон -
Тогда мы, наконец, придем к Хозяину яблок.
Когда весенние боль и радость из нор лесных выгонят всех барсуков и лис,
Когда все автотрассы, развязки, мосты в момент зарастут травой.
Когда небо как сакура лепестками будет звездами сыпать вниз,
Когда весь океан взметнется ввысь одной зеленой волной -
Тогда мы наконец придем на Суд к Хозяину яблок.
Тогда мы наконец соберемся все, нас никто не посмеет разъединить,
Ни один автобус не опоздает, ни одна скотина не скажет, что "абонента
нет",
И уж если ты в жизни был с кем-то связан - никуда не денется эта нить,
И кто ждал ответов - найдет вопрос, а кто ждал вопросов - ответ,
Когда мы наконец придем в Сад Хозяина яблок.
И там будут летние тополя, и пух звенеть на лету,
И серебряный снег на траве замрет, и закатная ляжет медь,
И будет плыть аромат цветов и антоновки в темноту
И река в тростниках будет всю ночь струиться, плескать и петь.
...А потом наступит еще одно утро в Саду Хозяина яблок.
Автор благодарит Барка за составление и редактуру сборника