Сок оливы
(отрывок из второй части)

Ты принимал опеку августа как должное и игнорировал двусмысленные шутки - неотъемлемую часть твоего положения. Ты отвечал острякам лишь в том случае, когда они нарушали твое представление о мере - к большому ликованию дежурных, которые знали тебя получше и были не прочь посмотреть, как в дураках окажется кто-то другой.
      - Как здоровье божественной августы, богоравный? - справшивает кто-то из гостей подобострастно.
      - Не знаю, право, - морщится Диоклетиан. - А какое тебе дело до моей жены? У тебя есть своя.
      - Не гневайся, богоравный, я всего лишь хочу выпить за ее здоровье.
      - Хочешь сделать приятное августу, - громко говорит ему сосед, - выпей за здоровье славного Флавия Себастиана. Видишь: у августа новая жена.
      Все одобрительно смеются, ты же распахиваешь глаза и поворачиваешься к Диоклетиану:
      - Ты взял новую жену, цезарь? А как же Приска? (Приска - это имя августы).
      - Приска спит, - опрокидывает амфору Диоклетиан.
      - Что, все время??
      - Все время, да.
      - И август от спящей жены нашел другую, бессонную! - поддакивает кто-то.
      - Я бы даже сказал, не жену, а боевого коня!
      - Я скакун хоть куда, - вытирает рот Диоклетиан, он захмелел и бьет кулаком по столу, показывая, какой он скакун.
      - Берегись, Флавий! - громко смеется твой сосед.
      - Чего? - спрашиваешь ты испуганно.
      - Силы богоравного августа!
      - Разве я перед ним провинился?
      - Тебе лучше знать!
      - Что ты хочешь сказать, Октавий? Почему мне нужно беречься силы августа?
      - Я скакун хоть куда! - продолжает молотить по столу август.
      - Вот сам богоравный тебе отвечает!
      - Я не понимаю.
      - Ну, скачки, скачки!.. - Октавий показывает руками то, что он не может сказать вслух.
      - Скачки?.. - на твоем лице мучительная задумчивость, даже брови сошлись к переносице. - Какие скачки?
      - Ну, такие! - Октавий вдвойне подробно и живописно показывает, о чем речь.
      - Такие?.. Это вот ты пальцы скрутил дулей - ты мне императора показываешь?..
      - Да, да, вот это - с дулей - император! Понимаешь?
      - Император с дулей. Понятно.
      Октавий обливается потом - хорошо, август не особо слушает. Мы же в дверях держимся за животы, еле терпим, чтоб не ржать.
      - Прости, Октавий, я снова не понял, - доверительно берешь ты за руку злосчастного соседа. - А с кем император так делает?
      - Да с тобой, тугодум!
      - Со мной???
      Мы все-таки ржем. Священный ужас, написанный на твоем лице и общая растерянность неописуемы. Ты встаешь - венок сполз на ухо - направляешь на нас руку и командуешь:
      - Солдаты! К бою! Мы спешно выпрямляемся, в то время как шутник-Октавий быстро трезвеет.
      - Обнажить мечи!
      - Постой, славный Флавий, я пошутил! - теряется Октавий.
      - Щиты сомкнуть!
      Твой сосед, сильно побледнев, хватает тебя за тогу и пытается остановить расправу. В глубине души он полностью уверен в правоте своих слов, а значит от тебя можно ждать любой дикости - Диоклетиан и не вздумает перечить любимцу.
      - Салют! Мы счастливо кричим "Аве цезарь!", от души колотя мечами по щитам. Дурачась, ребята даже подвывают от усердия: ав-ве це-е-за-арь! Осовевший Диоклетиан расползается в улыбке, приветственно поднимает ладонь. Ему невдомек, какая драма разыгралась по его правую руку.
      ...Возможно, я и вправду не смог описать тебя, как умеют риторики. Ведь ты очень молод. В этом возрасте люди счастливы просто потому, что еще не о чем сожалеть. Может быть поэтому все мы, вовлеченные в твою орбиту, были по-своему счастливы.

      Когда первые пьяницы начинают храпеть за столом, первые блудники валят рабынь, а прочие громко поносят мимов и танцоров, от которых рябит в глазах и которые нынче стали уродливы и бездарны, прости, цезарь, всем известно, что ты не поскупился - император велит тебе заменить их. У Калигулы конь заседал в сенате, у Нерона личный философ стал осведомителем, и Диоклетиан не хуже - у него командир претория пляшет на пирах. К этому времени нас удаляют, но ты делаешь караулу жест ждать за дверьми. Что бы ни происходило в зале, ты не позволяешь нам покидать пост.
      Вторая половина ночи, когда мы слушаем шум пира из-за дверей, обычно легче первой. Мы можем сидеть на полу и болтать, издеваясь над гостями императора, и гадать, что в этот раз пошлет удача на закуску. Сюда раб выносит нам вино и мясо, иногда дважды. Это ты посылаешь его. Один раз нам досталась поросячья голова в сливах и греческая мастика. От нее рот становится черным, а стоит она половину нашего годового жалования. Это ты шутишь. Но больше мастики запомнилось неразведенное критское с фигами. Это даже звучит обидно. Критского было очень много, а фиг очень мало, и все караульные мгновенно опьянели. Поэтому, когда раздались крики императора, никто из нас не пошевелился. Только наутро выяснилось, что значило это критское, эти фиги и эти крики. Ты исчез.

       - Где моя охрана? Где мой славный Флавий Себастиан? Где этот тощий засранец? - орет август, во хмелю обретя свои былые привычки. - Где его прячут? - Его уже ищут, божественный! - утешает августа консул Статорий Гемин, сжимая холеные руки. Дека моя с опухшими мордами выстроилась тут же, разбуженная разбегавшимися рабами.
      - Кто ищет? Кто нес караул? Где моя охрана?
      - Здесь, цезарь! - вытягиваемся мы, один Марк Деций не может принять вертикальное положение.
      - Пьяные ублюдки! - гремит август. - Почему вы еще здесь? Всем по двадцать плетей!
      - Подите вон, - машет рукой консул Гемин, - и приведите августу своего центуриона.
      - Фла-а-вий! - кричит август в надежде, что ты поблизости. - Флавий! Вернись к своему цезарю! Это приказ!.. - тишина и топот ног. Ищут тебя. Консул Гемин как наседка кудахчет над августом, и тем вредит себе.
      - А ты что стоишь? - набрасывается на него август, сверкая побелевшими глазами. - Радуешься? Этот засранец меня презирает - а ты радуешься? Видал, как нынче обходятся с цезарями? Сколько денег вложено, сколько сил, Флавий возьми это, попробуй то, - а все попусту, ему последний серв милее! Ну я этого так не оставлю!
      - Правильно, божественный!
      - Что - правильно? Советуешь мне, бестолочь?
      - Как можно, божественный?
      - Тогда убирайся прочь, тупица!

      Август не ошибся - ты пропал из его дворца и, похоже, из Никомедии. Как сквозь землю провалился. Мы обыскали весь город - каждую подворотню. Как ты сумел выйти? Как проскочил караулы? Жив ли ты вообще? Страшная пустота, оставшаяся после тебя, безапелляционно гласила: тебя нет, ты мертв или никогда не жил на свете - от живых людей остаются следы, вещи, недоделанные дела, недовыполненные обещания. От тебя не осталось ничего, что можно было бы потрогать руками. Только воспоминания.
      И главный свидетель твоего существования - императорский гнев. Август бушевал очень долго, приступы ярости сменялись приступами мрачной апатии, в любой момент готовой взорваться криком. Его можно понять - он лишился основного объекта приложения власти, любимой вещи, соперника, почти готового к капитуляции, одним словом того, кто придавал жизни Диоклетиана если не смысл, то остроту.
      Твоя выходка с фигами стоила нам плетей, но император на этом не остановился. Я был смотрителем дворцовой охраны и потерял свой пост, Флавий, но главное - на меня возложили все тяготы твоих поисков. Я исследовал дворец Диоклетиана до самых тайных его уголков, до которых никто из нас никогда не добирался - до твоего необжитого конклава, отделанного с невиданной роскошью, до мозаик на его стенах, где ты был изображен в образе Диониса, до скрытой персидскими шелками двери, ведущей в императорские покои - двери, которой ты так и не воспользовался, до комнат прислуги августейшей императрицы, до подвальных тюремных клеток, до чадящих кухонь и выгребных ям, до каморок в верхних ярусах дворца, где жили рабы, до цезаревых бань и его конюшень. И вот там-то, в рабском закутке, где обитали чистильщики стойл, под пропитанной потом соломой, я обнаружил твою пиршественную тогу.
      Ты водил дружбу со странными людьми. Отвергал патрициев и водился с рабами. Сначала я решил, что твоя тога под соломой - обычное воровство, мерзавцы тянут то, что плохо лежит. Но нет - чумазый раб был твоим единоверцем, и он оказался единственным, кому ты смог доверять. Который знал о тебе куда больше, чем я или император. И ты сделал правильный выбор: раб молчал, пока из него не вытрясли душу, а я делал все от меня зависящее, чтобы мне было что говорить, я не склонен был покрывать тебя, Флавий. Я искал тебя, и тоже начал ненавидеть.
      Думаю, ты использовал египетский трюк и вышел из города в женской накидке. Сбежал к своим назареям. И чтобы узнать, куда, следовало перевернуть весь город, всю провинцию, которой вредит близость Иудеи, откуда и ползет эта зараза - выявить тайную географию, известную только мистам и посвященным. Они владеют тайными паролями и тайными знаками, у них своя империя. Она не подчиняется августу, она ничего ему не должна. Ее нельзя ни обозреть, ни победить - только уничтожить. Она давно пошла на нас войной, захватывая в плен лучших воинов, прекраснейших друзей и желаннейших женщин. Она метит их мирром и оливовым соком, и виноградной лозой, превращенной в кровь.
      Диоклетиан понял, что час настал - и начал войну с внутренним врагом. Никомедия с ее недостроенными дворцами и недовозведенными храмами, с пирамидами недообтесанного мрамора и завалами строительного камня окончательно погрузилась в хаос. Император был мрачен. Созидательный раж сменился жаждой разрушения. Он приказал снести почти готовую постройку из-за ее недостаточной роскошности. Он забил до смерти половину рабов, а из другой вытрясал сведения о назареях. Он повел перепись населения и снова ввел "списки благонадежности", в которые входили только те, кто присягнули Божественным Юлиям и признали Юпитера единственным божеством. Он взял себе имя Йовий, что значит - потомок Юпитера-быка, имя божества. Те, кто не поклонялись августу как Богу - умирали.
      Подобные меры коснулись не только Никомедии - вся Восточная империя испытывала их на себе, а властитель Западной империи Максимиан Геркулий получил предписание провести подобную чистку вплоть до Рима. Геркулий, еще в Паннонии получив свое прозвище от имени Геркулеса, был человеком огромной физической силы и необузданного нрава. Они с Диоклом стоили друг друга и были одинаково сластолюбивы, властны и удачливы. Но если Диокл стремился уподобиться римлянам в их лучших проявлениях, то Геркулий копировал худшие, а может быть, и вовсе не утруждался. Он был жесток и получал от этого большое удовольствие. Поэтому к предписанию упорядочить назореев он отнесся как к подарку. Полилась кровь. Диоклетиан и Геркулий издали эдикты, согласно которым все назорейские церкви подлежали разрушению, церковные книги - сожжению, а их имущество - конфискации. Назореи же должны принести жертвы римским богам или будут перебиты.
      Не только я или император, Флавий, - половина империи ненавидела тебя, хоть и не знала причины своих бедствий.
      Диоклетиан делал вид, что заботится о здоровье империи и почти убедил себя, что всего лишь занимается политикой. Геркулий был тут более честен - он не думал о политике, а думал о собственном удовольствии. Диоклетиан удовольствия не получал. Он искал тебя - и не находил. Он не тосковал по тебе, не жалел себя, не предавался сентиментальным воспоминаниям, как это бывает с теми, кто утратил возлюбленных, ни разу в его голосе не мелькнуло ни намека на теплоту или нежность. Он ненавидел. Он так ненавидел тебя, что я, ненавидящий сам, понял: он тебя не получил.

      Месяцы без тебя. Никомедия в затяжных сатурналиях. Август в мрачном своем угаре пользует недостроенный цирк - копирует легендарных цезарей Рима, отправляет на арену назареев - седобородых старцев со сморщенной кожей, тихих женщин с налитыми ужасом глазами, жалкое отребье, на которое и смотреть-то стыдно. Неужели ты стремишься стать таким же? Зрелища однообразны, а вот звери хороши - белые львы, черные пантеры, слоны с вызолоченными бивнями - лоснятся от сытости и ухода. Смотреть ходят на зверей. Во дворце не прекращается оргия. Конфискованное имущество придает ей размах, достойный потомка Юпитера. Август не трезв несколько недель кряду, его обслуживают вновь закупленные рабы и те, кто метит на твое место. О тебе говорят, как о покойнике. Месяцы сливаются в один блестящий безумный день. Нами никто не занимается, всех обязанностей - водить назореев из тюрьмы до цирка. Преторий ударился в разгул - ведь он отражение императора и продолжение его самого. По казармам и двору блуждают какие-то арфистки и жрецы Венеры, чей пол неопределим так же, как имя того, кто их сюда пропустил. Из Рима вернулся Луций Флор - и сгинул в пьяных покоях августа. Дворец Диоклетиана окончательно уподобился мышеловке - народу все прибывает, а выходящих нет.
      Однако Луций Флор - персона особая. Он для августа не просто главнокомандующий армии Восточной империи, советник и политик, он - это часть тебя.

      Из конклава Диоклетиана выметаются рабы, утешители и сотрапезники - кто бегом, кто ползком, кто на нетвердых ногах. Понятное дело: август закрылся с Флором, разогнал свидетелей. Сплетничают о тебе.
      - Ну что?? - впивается август налитыми кровью глазами в своего советника. - Нет его в Никее?
      - Увы, август, его нет в Никее, и нет в Себастии. - Флор, поддернув латиклаву, располагается напротив. - Я только что оттуда. Навещал Азиния Сабина, если помнишь такого.
      Флор за прошедшие годы почти не изменился, только виски засеребрились, да в лице прибавилось лукавства. Все также жилист, ловок и проницателен, словно Меркурий.
      - Я пошлю к этому лентяю ликторов! - сжимает кулаки Диоклетиан. - Пусть выдаст мальчишку! Или мне принесут его голову!
      - Воля твоя, август, но он сам ничего не знает. Уверен, что сын его при тебе. Он сильно сдал. Дни проводит как аркадский пастух, сидит под оливами. У него там оливовая роща...
      - Все равно! Надо послать за ним, взять заложником, мальчишка бы сам прибежал!.. Почему ты не привез его? Успели сговориться за моей спиной?
      - Брось, август. Он не знает даже, что его сын - назореянин. Ты что, не знаешь их правила - забыть отца и мать, отречься от рода ради небесных услад? - Флор усмехается тонким ртом.
      - Это все, что ты прехал мне сообщить? - гаркает август. - Ты сам-то знал, что этот изменник назорей? Знал? И не стесняясь привел его в мой преторий?
      - Знал, август, - вздыхает Флор мрачно. - Знал. Но, кажется, ты тоже знал это.
      - Он обманул меня, - тянется к кубку Диоклетиан, но дрожащая рука замирает на пол-дороге. Много выпил богоравный август. Теперь и греческая мастика, что по цене полугодового солдатского жалования берется, не в радость.
      - Не я сделал его своим центурионом, - разводит руками Флор.
      - Да не в этом дело! - встает август. -Ты прав, я знал, но я... проклятье!
      - Ты не знал, каковы они, да?
      - Ненавижу! - сносит столовую бронзу август.
      - Не напоминай мне о назореях! Ненавижу их податливость, вязкость, всю эту манеру! Я вытащил мальчишку из грязи, дал ему положение, все, что пожелает!..
      - Кого ты хочешь обмануть, август?
      И верно. Обмануть Луция Флора тяжело, самого же себя не обманешь.
      - Ты был с ним? - щурится Диоклетиан.
      Флор, опустив голову, смеется. Невесело смеется, но августу в голосе советника слышится торжество.
      - Ты же был с ним! Что смеешься? Радуешься, что обставил меня? - красные глаза Диоклетиана, измученные бессонницей и хмелем, выцветают, белеют - страшно глядит из них близкое безумие. Словно бездна подкралась и стоит совсем рядом, тянет к сердцу косматую свою лапу, чтобы сжать его, сжать - и раздавить. - Давай, похвались! Расскажи мне о нем - или нечего вспомнить? Многому ты его научил? Как он тебя благодарил, когда ты гасил треножники?
      Флор смеется, глядя на свои сандалии - он не боится августа. Ему жаль Диоклетиана, а тот, кого приходится жалеть, не страшен.
      - Оставь, август, - говорит Флор, поднимая голову. - Ты вообразил невесть что - дурное цекубское мутит твой разум.
      - Что, уходишь от ответа? Значит, я прав!
      - Прав, прав, август. Я учил его многому. Конной езде, копью, терпению и воинскому кодексу. Учил его ставить Рим превыше всего. Но потерпел неудачу.
      - Интересно, отчего? Может быть потому, что он преуспел в чем-то большем?
      Флор морщится - ему скучна топорная тактика августа, которую тот применяет при беседе. Дурацкие вопросы, дурацкие намеки, пьяное препирательство. Флор давно понял, что точит августа, как и то, что тот, сколько ни выпьет, не забудет обиды. Боится унизиться, боится признаться, что он не всемогущ. Боится жалости. Вон сузил глаза, как щели - наблюдает ревниво и сопит тяжело.
      - Что тебе дался этот парень? - встает Флор, чтобы развеять скуку если не содержательной беседой, то хоть парой кубков. - Возьми себе любого. Ты - властелин мира, а Флавий Сабин - беглый мист. Надо было брать его силой, а не подозревать друзей в сговоре против тебя. Ты ведешь себя губительно и попусту тратишь время. Он, верно, давно пошел на скорм рыбам.
      - Видишь ли в чем дело, - неожиданно трезво говорит Диоклетиан, садясь и массируя коленки. Лицо его снова морщится, но уже не от гнева. - Я мог сто раз взять его силой, но в том-то и дело, что он будто ждал приказа. Чтобы я приказал ему, словно рабу, а не свободному человеку, всаднику. Чтобы он стал меня презирать. Чтобы я вел себя, как варвар, как грязный варвар. Чтобы я себя возненавидел. Все, что я приказывал ему, он исполнял слово в слово. Испытывал, как далеко я зайду в своем могуществе. Без приказа не делал ничего - даже говорить было бесполезно. Словно специально злил меня. Показывал, что я могу действовать только силой. Как будто я не человек, а таран. А мне хотелось, как бы это сказать, чтобы меня любили.
      Флор стоит в полутьме у неубранного стола, барабанит пальцами по амфоре. Что тут скажешь?
      - Ты прав, я зря трачу время. - Трет коленки август. - Много, много лет. Еще в Паннонии он издевался надо мной. Я поклялся там, что заставлю его уважать себя! Не знаю, что ему надо.
      - Да, август, я понял тебя... - медленно произносит из полутьмы Флор. - Видишь ли... Боюсь, ни от тебя, ни от кого другого ему ничего не нужно. Он мист, август... Его место не в легионе, а в капище. Если бы он был обычным назореем, то никогда бы не привлек твоего внимания. Я хочу сказать - ты никогда не желал бы его.
      -Что ты хочешь сказать своим "мист"? Какое капище? У него воинский талант. Плохо только то, что когда он идет по Марсову полю вдоль преторианцев, я уверен, что он спит со всей своей центурией. Потому она служит ему, а не мне... Впрочем, это меня уже не касается.
      Флор снова смеется негромко, опустив голову. - В этом отличие мистов от прочих назореев, август. От тихих назореев, которые не носят оружия и боятся своего естества. Назореи могут только болтать или умереть. А мисты - они с рождения отмечены... Ты никогда не замечал, что его кровь пахнет иначе? Когда он уподобляется своему богу? Словно бог поставил на нем знак...
      Диоклетиан из-подлобья смотрит на Флора, даже коленки тереть перестал. Мрачно смотрит - не понимает, то ли Флор успел напиться, то ли августа Бахус ударит по ушам.
      - Нет. - говорит он веско. - Я не нюхал его крови, но еще надеюсь. Когда его найдут... Что за глупости... К чему ты клонишь?
      - Помнишь, ему назначили наказание в Панноннии за то, что он сбежал из виноградника? Он еще сидел тогда в караулке? Он действительно слышал Голос. Я винил себя за то, что слишком увлек его воображение подобными рассказами. Но мисты действительно слышат голоса и имеют видения.
      - И что? Какое мне дело до того, слышит он что-то или нет?
      - Он инициирует тебя. Мисты - орудия богов для проведения их собственной воли. Они не принадлежат себе. Ты должен быть благодарен судьбе за этого юношу, - усмехается Флор. - Ты проходишь ворота божественных таинств... Не всякий из них осознает, что делает...
      - Ты вроде как оправдываешь его?.. Вместо того, чтобы найти мерзавца и распять!
      - Что ты, август! - кривится Флор. Даже голос его искривляется. - Никакого оправдания! Я лишь говорю тебе, что знаю. А знаю я, что распятие - это то, чего он желает больше всего на свете.

      ...- Марций! Марций! - бежит по двору молодой Гай, тряся копьем, словно дубиной. Я давно уже не отвечаю за дворцовую стражу, потому сижу на солнце, привалясь к колонне, и пью. А кто отвечает за стражу - неизвестно, август еще не протрезвел. Но ребята наши по старой привычке все равно бегают ко мне.
      - Что тебе?..
      - Радуйся, Марций! Там перед воротами сидит нищий и просится к божественному августу. Что делать?
      - Гони его в шею.
      - Он говорит, что август сильно обрадуется, если его увидит. Я подумал...
      - Верно, какой-нибудь доносчик... Что он еще говорит?
      - Ничего, просится к августу. Похож на назорея.
      - Обнаглели! Очень он грязен?
      - Не знаю, я не подходил. С ним Терций остался.
      - Ладно, веди его.

      Я ждал чего угодно. Назорейского шпиона, человека августа, о котором тот давно забыл, охочего до денег серва, которых много нынче развелось у претория - шастают в надежде поживиться. Мне заранее было тошно. Все нищие империи на одно лицо - босые, тощие, пыльные, хитон в дырах, на голове покрывало. Лиц не видно - потому и кажется, что все нищие - это один и тот же нищий без имени и достоинства, только плечи дрожат, и голос козлиный.
      ...Этот нищий хромал между Гаем и Марком Терцием, которые издалека отсалютовали мне, а теперь корчили рожи и зажимали себе носы. Я приготовился выслушать ходока и погнать в шею - и тут мне в нос ударил знакомый горький аромат.
      Я вскочил. Ты остановился.
      Все еще не веря и боясь показаться смешным, я грозно вопросил:
      - Ты кто?
      - Из далеких земель я принес тебе ветку оливы, - ответило покрывало. - Чтобы в доме твоем расцвела она этой весною.
      Ребята мои тут же заржали, как водится, но мне было не смешно.
      - Ступайте к августу, - сказал я им. - Скажите: пусть радуется, ему доставили сведения, которые заинтересуют его больше цекубского.
      Ребята хмыкнули и побежали радовать августа. Мы остались вдвоем. Посреди полуденного двора, взятого в каре бесконечным портиком. Золото и мрамор - и тишина. Беззвучно шевелятся в тени спящие пропойцы, разбросав кубки. Беззвучно шевелится под ветром полотняное покрывало. Сомневаясь, я потянул его, дабы увидеть твое лицо - и в какой-то миг сомнения мои окрепли. Из-под волос, как из чащи, на меня смотрел сумасшедший глаз с расширенным зрачком. Он смотрел неподвижно - и словно мимо меня, отчего я наконец ясно разобрал его цвет. Прозрачный, зеленоватый, как речной замшелый камень под водой. Ты страшно изменился, и дело было не в неподвижности, не в длине волос, которых словно еще и не стригли, как юнцам, не вошедшим в возраст. Тебя окружал блаженный, медовый покой, в воды которого я проваливался, пока не заныло под ребрами. Танатова роса... По тебе прошел озноб, хотя мы стояли на самом солнце - и моя ненависть к тебе враз улетучилась. Но не пропала. Вся она обрушилась на твоего жестокого бога и твоих назореев, сделавших с тобой такое. Помнится, я даже скрипнул зубами от ярости.
      - Привет тебе, Марций, - говоришь ты тихо. - Ты узнал меня?
      - Нет, - злюсь я. - Был у меня знакомый центурион... Но его убили назореи. Тебя я не знаю.
      - Да, центуриона больше нет, - ты улыбаешься одними губами, словно одержал большую победу. Интересно, над кем?
      - Зачем ты заявился сюда? - шиплю я. - Знаешь, что сделает с тобой август? Знаешь, что ты натворил?
      Ты опускаешь глаза.
      - Только не справшивай меня, - продолжаю я, - узнает ли тебя император Диоклетиан.
      - Я хочу видеть его, - говоришь ты. - Я принес ему... утешение.
      Во мне вскипает страшный, слепой гнев. Как на поле битвы, когда сильный враг позволяет себе топтать наши позиции. Я очень ошибался, Флавий, думая, что ты не оставил после себя долгов и неисполненных обещаний. У тебя был долг и был кредитор. Август Диоклетиан. И ты явился для расчета.
      Я сжимаю кулаки.
      - Ты не пойдешь к августу! - а кулаки так и чешутся, рвутся разукрасить парочку назореев. - Хоть ты и подложил всем нам свинью, но я не пущу тебя к августу!
      - Послушай, Марций... Я оскорбил цезаря, и не хочу, чтобы он страдал... Пусть все будет, как должно... Пусти меня.
      - А где ты был раньше? - наступаю я. - Где ты был, когда август лишил нас привилегий? Гонял по всей округе? Когда мы - преторий! - копались во всех имперских помойках, ища тебя? Когда он заставил нас таскать на арену вшивых назореев?
      - Ты настолько ненавидишь нас? - отворачиваешься ты.
      Ты впервые сказал "нас". Тайная империя. Я почувствовал себя обделенным.
      - Не я один - все вас ненавидят! А за что вас любить? Какая от вас польза? Может быть, вы хорошие солдаты? Веселые сотрапезники? Может быть, вас осенила Киприда и научила дарить блаженство женщинам? Может, Феб одарил вас красотой, а Вулкан - силой? Может, музы поделились с вами своими талантами? Нет - ваш Бог все это у вас отнял! Отнял - и запретил приобретать! Все вы - лишь тени, что стонут в плену своих тел! Из вас даже рабы никудышние! Посмотри на себя! Кем ты был и кем стал? Ты же хуже презренного серва!
      - Мир ненавидит нас, тех, кого Он призвал, - шепчешь ты. - Неужели за то, что все блага мира для нас как песок?
      - А как же! Отвергать блага мира - значит плевать в лицо богам!
      - Да, ты прав, Марций. Нельзя плевать в лицо богам. Даже самозванным. Поэтому пусти меня к императору. Он обидится, если опоздает.
      - Что, пришел сюда умирать? - цежу я. - Ты это утешение принес августу?
      - Я принес ему благую весть. Я пришел к нему не как к императору, а как к человеку. Остальное не в нашей власти.
      - Ты очень поглупел, Флавий, если и вправду так думаешь. Император не станет слушать тебя. Я хорошо запомнил, что ты сказал мне тогда в Египте. Твои пять лет истекли. Я терпеть не могу назореев - но ты мой центурион. Даже сейчас, когда ты стоишь в этом тряпье и несешь вздор. Мне все равно, как ты называешь себя. Все равно, что ты послал Рим к Эребу, а куда послал остальной мир - никому не ведомо. Ты мой центурион и мой друг Флавий Сабин, любимец богов. Поэтому я не пущу тебя к августу.
      Твои глаза блестят. Я никогда не видел такого ослепительного блеска - должно быть потому, что солдаты не проливают слез.
      - Спасибо, Марций - говоришь ты, закрывая глаза и лишая меня своего сияния. - Но я не стою таких слов. Пожалуйста... Не препятствуй мне. И ничего не говори больше. Я хочу слышать, как поет твое сердце.
      Так и стояли мы молча под полуденным солцем, закрыв глаза и слушая друг друга. Не знаю, почему ты сказал, что мое сердце поет. Оно не пело - оно кровоточило.

      Пять часов вечера. На порозовевшем мраморе удлиннились тени. Ты все еще у Диоклетиана. Неизвестно, что там происходит - ребята, сообразившие наконец, что к чему, извелись от любопытства. Марк Терций сосет бурдюк, поправляет здоровье, подорванное удивлением. Протрезвевшие пропойцы наши глазами ворочают, переваривают новость. Новость же летит впереди ветра, похоже, весь дворец вместе с городскими арфистками и жрецами Венеры знает, что у нас тут творится. Знают - и нам же пересказывают. А мы ничего не знаем. Дважды лопоухий Гай бегал к императорским покоям - расспрашивал караул, прижимался носом к двери, шевелил ушами-раковинами - глухо, тихо, только еле слышное жужжание идет от августовых палат.
      - Убил на месте, - икает Марк Терций. - Убил и расчленил. Оттого тихо.
      - Нет, говорят они! - уверяет очевидец-Гай. - Жу-жу-жу... С кем бы богоравному жужжать, если б уже убил?
      - Да богоравный чай не один там сидит! - возражает Нубий (он у нас нубиец, черный как сажа, а имя родное - язык свернешь). - Вот и жужжат они, останки делят!
      - Молчи, людоед! Темнота!
      - Вот увидите - выйдет наш Флавий как ни в чем ни бывало, - продолжает Гай. - Пожужжит август и отступится. Зря что ли он до сих пор центуриона нового не назначил?
      - Долго что-то жужжит, - не унимается мрачный Марк. - Никак, на мозоль ему сильно наступили. Сейчас отжужжится - и начнет убивать.
      - Как же, размечтался! - отнимает у него бурдюк Максимин. - Лишит он себя сердечного друга! Не чужие, чай! Сейчас побранятся - а там и в опочивальню!
      - Поди, Гай, послушай - может, там уже мир-дружба? - издевается Нубий, кривя толстые губы.
      - Поди сам!
      - Поди, поди, Нубий! - кивает Марк. - Зашибет август Флавия, и тебя за компанию! Одним людоедом меньше!
      ...Семь часов вечера. Ты все еще у императора. Двор вызолотился закатом, тени залегли по углам, но никто не смотрит ни на двор, ни на тени - заходите люди добрые, берите, что плохо лежит, учиняйте разбой и насилие. Все двери нараспашку, а преторий верный сгрудился в тронном зале, поближе к покоям августа - сгрудился и ждет развития событий.
      - Так ему и надо! - звенит поножью о ступень десятник Тертул. В нетерпении пинает Тертул мраморную лестницу, что к трону ведет. - Так и надо! Больно много позволял себе с императором!
      - Да, доцарствовал... - Вздыхает Марк, и непонятно, кого он имеет в виду - тебя или императора. Марк всякое сказануть может - у него голова слабая, с таких спрос невелик.
      - Парни, надо бы караул сменить, - говорит префект Попиллий Приск. - Третью смену стоит. Восьмая дека!
      Префект Приск сейчас остался за главного. Он единственный, кто умудрился не потерять своей должности.
      - Ну что они там делают? - топчется Гай, теребит себя за ухо. - Сил нет уже, дайте выпить что ли...
      - Раньше надо было думать! Теперь беги до кухни.
      - И правда, сколько можно лясы точить?.. Видали, на что Флавий похож стал? Я еле узнал!
      - Точно. Тут разговаривать нечего - под трибунал, и привет.
      - А где его носило - не знаете?
      - Кто ж знает, коли он сразу к августу нырнул?.. Может, это все спланировано было! Может, это август его сам послал к халдеям или к назарянам этим... Разведать. А кричал тут для отвода глаз - чтоб никто не разнюхал, да не проболтался!
      - Да ну не скажи! Мне с Гаем по спинам всыпали - тоже для отвода глаз? Ничего себе, конспирация...
      - Парни! - повышает голос префект Приск. - Я кому сказал - пора менять караул? Восьмая дека! Юний Тертул! Уже всю лестницу победил?
      - Ха-ха-ха! - ржут ребята, что поближе. - Не мелочись, Тертул, давай ее копьем поковыряй!
      - Дека стройся! - разворачивается смущенный Тертул.
      - Ох, ребята, хреново мне! - стонет Марк Терций. - Ох хреново! Чую я неладное!..
      - Поди на двор, облегчись! - советует Нубий.
      Дека строится и бежит вглубь дворца, к покоям августа - бежит рада-радехонька. Авось за дверьми не жужжат, а уже кричат, тут все и разъяснится.
      В противоположные двери врывается Гай - сбегал-таки до кухни, взял большой бурдюк, но хлебнуть не успел - вдруг тут самое интересное начнется без него? Бежит, на ходу к горлу подносит.
      - Дай, дай! - тянутся к нему руки. - Не жадничай!
      - Чего тут было? - вытирает рот Гай.
      - Флавия вперед ногами вынесли!
      - Что - уже!?
      - Ну да - вот только что. На двор понесли, там погребальный костер будет. Рабы уже дрова складывают...
      - Беги, а то сгорит без тебя!
      - Да ну вас к Эребу!
      - Ох, ребята, докаркаетесь! - икает Марк Терций. - А мне и так хреново! Так хреново!..
      Лязгает бронза - возвращается пятая дека, что две смены с гаком на ногах стояла, августа стерегла. Стерегла - да не выстерегла. Пропустила тебя внутрь, чтобы ты там вдоволь натоптался по императорским мозолям. Развернулась дека - упала на пол, как придется - кто к ступенькам привалился, кто к колонне, а кто носом в коленки. К бурдюку с вином потянулись - отдыхай!
      - Ну что там??
      - Да ерунда какая-то...
      - Какая??
      - Флавия-то нашего видали? Мы думали - шпион какой вернулся или толмач сирийский. Страх!
      - Мезий на него так долго пялился, что чуть глаза не отсушил. Признать не мог. Тот сам покрывало свое стащил, говорит - Флавий я, не признали? Хоть бы переоделся, что ли... В казармах панцирь его...
      - Ерунда какая-то...
      - А что август???
      - Откуда я знаю? Флавий дверь сразу захлопнул. Я хотел отворить потом - а он на замок ее! Щелк - и привет. Знает чай, как у августа двери закрываются!
      - И ничего-ничегошеньки не слышно было? А, Мезий??
      - Да ничего почти. Сперва, вроде, говорили - бубнило из-за двери. Потом тихо. Мы извелись просто. Думали - что они там делают? Потом вскрик вроде - и шум какой-то. Но не громкий...
      - Дрались?..
      - Эреб их знает. Может, и дрались.
      - Ага, дрались - головой-то подумай! Шумы, вскрики... Полный там порядок уже у них!
      - Ох, ребята!... - шумно вздыхает Марк Терций. - Чую я неладное!..
      - Да помолчи ты - не видишь, Мезий говорит!
      Но Мезий не успел ничего добавить. Скрипнула дверь в глубине - сквозняк пронесся над головами, зашелестел метелками на шлемах - или это был вздох караульной деки, скрип ее наручей о щиты - или крылья Гадеса коснулись наших лиц, зашуршали по полу - и все мы кинулись к анфиладе, к проходу до августовых палат. Тихо судьба отмечает свой час - но знак ее слышен в любом шуме. Так и есть.
      Открылись двери заветные. Распахнулись грубо, обнажив свое тайное нутро. Сбились мы в проходе, караульной деке завидуя, что без труда картину жуткую обозреть может. Только вздох сдавленный по преторию прошел. Да Марково - шепотом - "Ох, хреново-о!"
      И то.
      Кровь была на полу палат августовых. Даже не кровь - кровища.
      Ты лежал прямо у порога - лица не видно, только тряпки красные ворохом. Глыбой белой возвышался над тобой божественный август Диоклетиан. И лицо белое, без кровинки, и кулак белый вознесен - как двери кулаком вышиб - так и не опустил. Но самое неожиданное, самое жуткое таилось в глубине, за спиной императора. Мертвый Луций Флор с мечом в животе. Меркурий, подавившийся собственной вестью.

      Звон повис над мрамором - звон и свист. Словно кто-то невидимый рассек воздух. Словно от тишины лопнут ушные перепонки. Звенел в висках хмель, свистело дыхание. Ну, и оливовый дух, конечно, пополз, попросачивался во все щели, растекся маслянистой невидимой лужей. Защипало в носах, в глазах, под языком. Зашевелились языки, заворочались.
      - Точно убил! - зашелестело за спиной. - Говорил ведь!..
      - Отплясался Флавий!..
      - Вот ни хрена ж себе побеседовали!..
      Шагнул вперед император - шепотки оборвались на пол-слове. Шагнул еще - толкнул ногой твое тело через порог. Шагнул еще - откатил дальше. По крови шел - от дверей своих тебя провожал. Проводил - сгреб руками тяжелые створки - широко раззявились, враз не захватить - прикрыл конклав свой и в щель узкую только два слова кинул:
      - В цепи! Лишь замок выбитый щелкнул. Один труп выплюнул, один оставил. Теперь наедине побеседуют Меркурий с Юпитером. Авось миром договорятся.
      Оторопь наша проходить начала - а тут и дека караульная подхватилась, подняла тебя за руки за ноги, потащила. Расступились мы, как могли - а интересно, шлемы так и бьются, трутся забралами, метлы в глаза лезут - шипим, хотим поглядеть, что от сотника нашего осталось. Не углядели - гуськом за караулом вытянулись. Задние напирают, передние все шипят - настоящие гуси, что Рим спасли. Рим, может, и спасли. А вот тебя спасти не сумели. Другие тут птицы потребны.

      - За что? За что наказание мне? Тринадцать лет - тьфу! Все, все своими руками, вот этими руками!.. Капусту!.. Нет, ты слышал - капусту растить! Мне! Царю! Тетрарху! Богу!..
      Тяжко вздыхает август Диоклетиан за запертыми дверьми конклава, посреди крови и тишины. Грузно на скамье ворочается - беседует с мертвым своим советником. Искренне беседует. В первый раз. Теперь бояться нечего - не разболтает.
      - Тебе-то что! Раз - и на покой. Гордость его распрекрасную уязвили! Променяли на божка вонючего! Изменника воспитал! Легко устроился, Луций, блюститель традиций!.. А мне, может, в самое нутро наплевали! И ничего! На кого державу оставить? На Геркулия-недоумка? Приска, Эреб ее забери, сына не родит! Все вы, римляне родовитые, с порченой кровью!
      А моя кровь здоровая, сильная! Из грязи встал! Все хребтом своим, все сам!.. А ведь это ты, Луций, сбил меня, на мальчишку указал. "Играй на мальчика!" Вот и сыграли. Юпитер мне свидетель - не я, ты хотел. Обжулил меня, жадного. Побрякушками, как дикаря, купил... Да я и есть дикарь... Но жульничества не прощаю! Если б не ты - все было бы иначе. Ни крови, ни проклятий, ни беспокойства. Построил бы я свое царство - коли в руки ко мне пришло. На золоте бы ели!
      ...Хлюпает в красной луже сандалий императорский - подошва толстая, медью окантованная. Мертвый Меркурий напротив улыбается синюшными тонкими губами. Красивое лицо, даже неживое. Лицо человека, которого любили.
      - Смейся, смейся - что тебе? Все взял от жизни! Ничего руками не делал, на хребте не волок - а взял. Умен! Умел удачу за гриву схватить. Руки не запачкал... Свистнуть стоило - мальчишка прибежал. Испугался! А как же - дорогого Луция злой варвар на кусочки режет!.. Что - не захотел правде в лицо посмотреть?..
      Все вы - римляне родовитые - легко жить хотите. Не пашите, не сеете - а в рот кладете. Все получаете даром! Храмы многоколонные, дома мраморные, богов веселых, рожи смазливые, языки подвешенные, ум хитрый... Да только кончилось время ваше! Теперь такие как я в цене будут. Которые все сами, своими руками! Которые всему знают цену.
      Потому что вы боитесь - а я не боюсь. Вот так-то, Луций. Ты боялся запачкаться - я не боюсь. Мне что палатка твоя, что твоя честь - тьфу! Не понимаете вы человеческого языка. Только силу и деньги. У кого они - тех боитесь. А мне бояться некого. Я - богоравный август!
      И мальчишка твой боится. Совестливый!.. Божка своего вонючего боится. А я ничего не боюсь, я сам - Бог! И мальчишке твоему докажу.
      Хлюпает сандалий в луже, мрачные мысли подгоняет.
      - Ишь, упрекать меня вздумал, критик, от горшка два вершка! Не хочет он служить такому Риму! Да кто его спросил?! Власть не судят! Ты ее возьми сперва! В советчики нацелился!.. Тут не мудро, там поспешно... Империя - не огород... Слыхал, Луций - империя, сказал, не огород, расти лучше, цезарь, капусту!.. С людьми, говорит, как с травой, нельзя! А как с ними можно? Как нужно? Трава и есть - не выкосишь, сорняк пойдет! Прополка нужна! Поливка! Не полил армию серебром - бунт! Не прополол народишко - бунт! Огород и есть...
      Вон пробовал с одним по-человечески - бунт! И хитростью, и лаской, и подарками, не в чем отказа не было - бунт! Потому что силу только понимают. Серп понимают.
      Смотрит август на руки свои, которыми все сам на хребет себе взвалил - крепкие руки, в мазолях, в трещинах. Хорошие руки, рабочие. Послюнил палец - по ладони повозил, о колено вытер.
      - Долго я, Флавий, к тебе подбирался... Долго серп не вострил... Всей империи моей великой, от Северного моря до Красного, мало тебе. Всей власти моей необъятной, человеком не виданной, мало тебе. Всей щедрости моей мало тебе. Всей крови, что я пролил, мало. Мало, мало! Все, что от меня исходит - мало тебе! Недоступен камень сей. Ведь почти поймал я тебя, почти догнал!.. Видать, перелет вышел. Раньше нос воротил от варвара дикого - теперь от бога живого. Не могу стать тебе ровней, уж прости. На крови уровняемся. Не утечешь теперь, не спрячешься. Так-то, сотник!

      - Эй! Эй, Флавий! Ты там живой?
      ...Марк Терций стоит на четвереньках перед решеткой - ты там, внизу, в яме. Мы с Марком уже через два часа не выдержали, пробрались сюда. Ребята наши ходят пришибленные, на посту стоят идолами. Префект Приск видел, как мы к тюрьме побежали - только рукой махнул. Видно, не первые мы. Кто хотел - насмотрелся уже.
      Ты лежишь на земляном полу - темно, один позвоночник и видно. Потрудился над ним богоравный август на совесть. Тряпки твои у тебя забрали. Оно и хорошо. С такой спиной от тряпок одно неудобство да грязь.
      - Эй, Флавий, мы тут это... вот принесли.
      Ты поворачиваешь голову - над ней август тоже потрудился. Марк сует сквозь решетку свою флягу вместе с ремнем - опускает поплавком вниз. Болтается фляга, даже если сядешь - до макушки не достанет.
      - Спасибо, братцы, - поднимаешься ты, держась за живот. Цепи звенят радостно - а чего им не звенеть, оплели тебя, как якорь триеры - и держат в трюме. Когда только триера та остановится, якорь бросит?
      Пьешь мелкими глотками. Маркова любовь всегда проявляется одинаково - напоить, да неразбавленным. Тогда и о деле говорить можно.
      - Ты это... Если надо чего - скажи.
      - Нет, ничего не надо, разве что воды. Умыться...
      - Ладно, мы ребятам скажем - они бурдюк пронесут. Польют тебе сверху.
      - Кстати, Флавий - завтра будут Флора хоронить, на Марсовом поле костер сложили. Чего это он, а?
      - Флор не хочет служить тому Риму, который у цезаря получился... - ты смотришь на нас из темноты, и мне снова мерещится ослепительный блеск. - Тоже не хочет. Флор служит Риму прежнему... Каждый сам выбирает, кому служить и как умереть... - странно ты говоришь, словно о живом. Но все равно ничего не понятно.
      - Так это... все ж нормально было... Пока тебя не было. - Простодушный Марк Терций, хоть и плохо соображает, иногда зрит в корень. Ты лишь головой качаешь, взгляд отводя:
      - Надо было послушать тебя, Марций. Не ходить к цезарю - кто ж знал, что у него Флор?..
      - Это он из-за тебя, да?
      - Не из-за меня, - иссякает твой голос, - но из-за пославшего меня.
      Марк хмурится - не понимает, о чем речь, но не переспрашивает, прикладывается к недопитой тобой фляжке. Зато я понимаю.
      - А что ты августу говорил?.. Мы думали, он тебя убил. И Флора, и тебя. Из-за назореев.
      - Что я августу говорил... Говорил в основном он. Я сказал лишь, что не могу больше следовать словам "богу - богово, а цезарю - цезарево"... Не хватает меня на две державы. Думал - можно совместить, но нету больше моих сил... Потому что и Бог и цезарь требуют от меня противоположного. Не возможно служить двум господам...
      - Что ж ты делать будешь, Флавий?
      - Выбирать. Только выбирать.
      - Может это... рассосется оно... Цезарь сильно к тебя привязан. А время все лечит. А поспешность знаешь когда хороша?..
      - Время... - ты смотришь вбок, мимо меня. - Нет у меня больше времени. Тянуть с атакой - проиграть сражение. Сами знаете.
      Это нам понятно. Марк кивает значительно. Оттого, верно, ты и улыбаешься белозубо, словно ничто тебя не гнетет. Как в прежние времена. Вот сейчас скомандуешь - Центурия к бою! Щиты сомкнуть! Вперед, парни! - побежим. Радостно побежим, потому что ни разу еще в просак с тобой не попадали. Но ты просто улыбаешься. Смешно на нас глядеть.
      - Ладно, парни, - говоришь. - Господь с ним, с цезарем. Может, одумается... А если нет, будет у вас новый центурион.
      - Типун тебе на язык!
      - Ты это, Флавий... Тут, знаешь, охрана очень хреновая. Можно того...
      - Отставить этого того. Августу не перечить... Что скажет - то сделаете. Хорошо сделаете. Понял меня, Марк?..
      - Понял. Сделаем.
      - А ты, Марций?
      - А что он сделать прикажет? Что-то ты темнишь, Флавий.
      - Узнаете в свой срок. Но если бросит он камень меж вами, чтобы за тот камень вышла меж вами драка - обещайте мне, что не поднимете мечей друг против друга. Вспомните, что я вам сейчас сказал - и не поднимете.
      - Ладно, ладно, Флавий - как скажешь.
      - Ну все. Ступайте теперь.
      - А ты это, Флавий... Август ведь навестит тебя... Ты уж не зли его. Знаешь ведь, как он к назареям... Авось выкарабкаешься...
      - Да уж... Удачи вам, братцы.
      - И тебе удачи, славный Флавий.

      ...Главнокомандующего Восточной армии Луция Септимия Флора хоронили с невиданной роскошью. Легионные орлы, увитые дубовыми и лавровыми венками, окружали погребальное ложе, неся на своей высоте балдахин - военный палудамант. Тяжелое, низкое пламя сначала лишь лизало бронзу, шевелило траурные кисти. Потом вспыхнуло все - и снизу, и сверху - пламя от палудаманта огненным снопом вознеслось к небу, словно два костра, а не один, были на поле. Потом прогоревшая ткань пала вниз, накрыла ложе пеплом. Мы салютовали мечами.

      Ты лежишь в темноте и мечешься в жару. Или это не жар - это Марково вино, или египетская лихорадка - тебя ранил персидский лучник, и оттого ты бредишь. Или это домашние лары из Себастии наслали болезнь - обижены, что ты забыл и их, и своих предков, и отца, потому что рабыня Тимофея наговорила тебе чуши, наплела мертвецких своих историй про царя царей, что был распят, про встающих из гробов мертвых, про суд над скелетами, про адово пламя. Пламя бьется на Марсовом поле - восстанет ли из урны пепел, восставится ли кровь твоя, Флор? Горит, горит палатка, горит брошенная вон бесплодная ветвь. Кто говорит с тобой - Флор или император Проб, или вернулся из триклиния отец, или Тот, из виноградника? Или это раскрылась наконец сжатая внутри пружина, разлилась по жилам огнем?
      Раскрылась, расплавила воск плоти, выпарила влагу ее - уготовила пахоте почву. Не падать зерну в пыль у дороги, не сохнуть ему на камнях. Глохнут голоса и крики, густеет красное марево, наливается зеленью. А жар не отступает, пьянит, прорастает сквозь полые вены. Пред ним истлевают и стены и ветхая кровля, цветут на холмах плодоносные ветви оливы, поет в тетиве их весенний стремительный ветер и гонит на юг облаков белопенную стаю, заносит песком легионных орлов-переростков, что брошены на берег. В море уходит триера, и треплет прибой опрокинутый бронзовый кубок. "Арго" никогда не вернется домой из Колхиды, Руно никогда не покинет священного дуба, печальный старик не умрет под прогнившей кормою, история странствий не знает дороги обратно. Закинет веселый рыбак золоченые сети - пойдут аргонавты пешком по оливковым водам, омоют эмбаты соленой волной Океана, и имя Ясон прозвучит совершенно иначе: единственным Именем, именем вечного Слова, которое смерть попирает и ждет у родного причала. Ты выбрал свою смерть. Ты выбрал свой причал. Ты - выбрал.

      Отшумел поминальный пир по Флору, отданы почести, распределены наказания, преторий отстранен от своих обязанностей - берите отпуск, ребята, помотайте жалованье, покатайтесь по проливу до Византия, подите вон до особых распоряжений, нет к вам доверия. Потому что служите центуриону своему развенчанному - не августу. Продана должность главнокомандующего - из всего надо уметь извлечь государственную пользу. Опохмелены пьяницы, танцоры и арфистки. Отмыт и вылизан дворец. Пора наводить в Никомедии порядок.

      Большая никомедийская тюрьма стоит на отшибе, рядом с Марсовым полем. Там ютится городской сброд - задолжавшие торговцы, беглые рабы, чей хозяин не сыскался, ворье всех мастей. Приличных людей пока не сажают - еще не завелись заговорщики в Никомедии из приличных. Просторно в тюрьме - после назареев. Тогда набивали по несколько человек за одну решетку. А сейчас - хорошо, даже вроде ветерок гуляет. Особенно внизу.
      Император на носилках прибывает сам. Пинком гонит начальника стражи, что приладился край тоги целовать. Морщится император - хотел сперва тебя к себе тащить, да раздумал. Битый фаворит под охраной - лишний повод для пересудов. Лучше тишком, молчком. Хватит пока зрелищ.
      Спускается император в яму - рабы лестницу каменную багрянцем выстилают, сиденье ставят мягкое, располагайся, Богоравный - хоть ночуй здесь.

      - Вот, значит, Флавий, как ты отплатил мне за мою доброту.
      ...Сверлит глазами темноту август, по подлокотникам резным пальцами барабанит. Дурной тут воздух - вон сколько пыли в световом столбе крутится, что сквозь решетку в потолке идет. Не надышаться бы... А ведь сиживали уже вместе в казематах. Плохое воспоминание, хоть и время тогда было хорошее.
      - Бог мне свидетель, цезарь, доброта твоя воистину велика.
      Барабанит по подлокотникам август - трудно с тобой разговаривать. Не понятно - не то правду говоришь, не то измыслил оскорбление. Дарил тебе август цепи - все роздал, одни принял, в коих сейчас сидишь, да доброту дарителя хвалишь. Не иначе держишь за полное ничтожество.
      - Да, доброта моя воистину велика. Даже сейчас я могу полностью изменить твою судьбу, вернуть тебе ту жизнь, к которой ты привык. Я могу простить тебя, если попросишь... Все могу!
      - Не все, - возражаешь ты. - Ты не можешь даже услышать меня. И не можешь просто отпустить на все четыре стороны. Разве контуберналов и вестников карают за те вести, что они приносят?
      - Куда же ты пойдешь? - кривится август. - В тухлую Себастию? В норы своих назареев, откуда их выкурят уже через год? Где ты найдешь такого доброго и могущественного покровителя, как я?
      - Я не хочу служить тебе, цезарь. Но скрыться от тебя я тоже не могу.
      - Все это можно обсудить... На определенных условиях я мог бы дать тебе некоторую свободу...
      - Мне не нужна ни некоторая свобода, ни моя прежняя жизнь. Мне нужно то, чего у тебя нет.
      - Ты даже не спрашиваешь, какие условия я предлагаю? Я - император Рима?
      - Мне все равно. Я могу остаться при тебе - на тех условиях, которые которые примешь ты.
      Каков наглец! У августа даже перехватывает дыхание. Это где же видано, чтобы отказавшийся от римского гражданства солдат - уже не солдат, а раб империи! - сидя в выгребной яме диктовал свои условия! И кому!
      Перевел дыхание август, кулаки сжал. Ты смеешься в темноте, цепи радостно позвякивают. Из хорошего сплава сработаны.
      - Условия будут следующими. Ты примешь христианство.
      Скрипнуло сиденье. Вроде не положено ему, мягкому, скрипеть - а скрипит. Или это зубы августовы?
      - Ты объявишь его допустимой государственной религией. А себя - слугой Божим. Вернешь Богу - Богово... Ты превратишь свой дворец в храм или молельный дом. И будешь править не своим именем, а именем Того, кто выше тебя.
      - Ты сошел с ума, - громко смеется август.
      - Нет, я ставлю условия римскому императору.
      - Да я плевать хочу на твое христианство! Это даже не остроумно! Чтобы от моей великой империи не осталось камня на камне? Погубить меня вздумал, раб? Погубить великий Рим?
      - Истина в том, что Рим прославится через Христа. И только тогда он будет велик. Единая империя от Северного моря до Срединного, от Атлантики до Истра. Империя, где нет ни одного раба, потому что все - заложники Его слова. Поверь мне, цезарь - я видел это собственными глазами... И велик будет тот владыка, который поступит так, как я тебе предлагаю. Потому что эта весть - от Него.
      В тишине по спине Диоклетиана ползут мурашки. Даже пыльный свет померк, затаился. Бездна разверзается где-то рядом, тянется к сердцу мохнатой всесильною лапой... А ведь август не робкого десятка... Но он никогда не слышал вестей от богов. Он разогнал даже жрецов и пифий - пусть наживаются на робких плебеях и беременных женщинах. Август сам себе бог и жрец. Но Флор говорил... Флор был уверен... и вдруг это - правда?.. Боги любят пошутить... Взять - и вселиться не в императорора, а в его солдата. Что тогда? Что?.. Нет, не может быть. Рим и так - велик. С незапямятных времен стоит, весь мир покорил. Что могут дать ему вшивые, забитые назореи, которые могут только болтать или умереть? Из них даже рабы паршивые. А солдаты - вовсе дрянь. Пример перед глазами. Самовольство, наглость и бунт. Никакого понятия о дисциплине. Как можно удержать империю с такой армией? Будут врага колоть - и сопли лить. Или вовсе разбегутся. С другой стороны - если они готовы умереть за своего Бога, а император будет вроде как его наместник... Все равно дрянь. Хороший солдат должен быть честолюбив, должен думать о добыче. За нее зубами рвать врагов. А эти?..
      - Твой бог ошибся, сотник, - говорит Диоклетиан, вставая. - Или ошибся ты. Этот Христос разрушит мое царство так, как не смогли бы все полчища варваров. Так, как он разрушил твою жизнь, которую ты закончишь в позоре.
      - Нет, цезарь, - улыбаешься ты в темноте. - Христос не может разрушить жизнь, потому что Он - и есть жизнь. Жизнь и истина. Царству же его не будет конца.
      - Мои глаза говорят мне совершенно иное... То, что ты называешь христианством - душевная болезнь. Навроде паралича или расслабленности. С какой стати мне принимать его?
      - Боюсь, цезарь, это единственный способ спасти твою душу...
      - Моя душа чувствует себя прекрасно! Я вполне наслушался рассказов о вечной жизни. Я и так буду жить вечно. Я - наследник рода Юлиев!
      - Твоя душа скорбит, Гай, ибо не может вернуться в дом свой... - тихо говоришь ты, и предательские мурашки опять ползут по спине августа. - Пуст дом, не осененный любовью... Имя же ей - Христос.
      Щурится император, подавшись вперед - трудно рассмотреть тебя через бездну, что разверзлась под ногами. Непреодолимая, бездонная пропасть, навсегда сделавшая тебя недоступным. На одном краю ее стоит властелин мира, и чувствует себя воистину несчастным. На другом лежит голый человек в оковах и, похоже, чувствует себя счастливым. Это несправедливо, непонятно, невозможно. Но исправимо. Уж что-что, а несчастным человека сделать проще простого. Жаль, что собственное несчастье от этого скрашивается не намного...
      - Мой дом не пуст, - говорит Диоклетиан уверенно. - Что же до любви - то я знаю, что это такое, лучше тебя. Потому что я любил. Твой Христос помешал мне. Он застелил тебе глаза. Он встал на моем пути, он отнял у меня мое счастье. Он и тебе мешает. Потому что ты - слепой щенок - не любишь никого.
      Тихо в тюремной яме. Звенит тишина, словно гладиус рассек воздух.
      - Твоя любовь... - говоришь ты с другого края бездны, глухо, издалека. - Любовь долготерпит... Не возвышается и не гордится... все превозмогает... за все благодарит... все прощает... не имеет корысти... ничего не страшится... сильна, как смерть, любовь... Да пребудет она с тобою до скончания дней твоих, цезарь, если она у тебя есть, и да осенит тебя ею Господь, если ее нет у тебя. Дабы осветила твоя душа дом твой. Дабы познала она радость.
      ...Даже в темноте император видит, чует затылком, как идет от тебя по клетке медовый покой. Расползаетася, блаженный, течет золотыми волнами - накрывает с головой. Отпускает сердце мохнатая всесильная лапа, даже бездна вроде мельчает, затягивается... Истаивает бездна.
      - Что же ты не любил меня этой любовью, Флавий?
      Щиплет в глазах - не иначе, пыль попала, много ее тут - и оттого мерещится через бездну световой мост. Вот он есть - а вот нет, а волны все выше, все гуще, дышать уже не вмоготу, даже свербит под ребрами.
      - Прости, цезарь. Вся она отдана у меня другому. Сколько мог - донес тебе...
      Бьют волны в грудину - с ног валят. Холодные, злые. Вот-вот зальют с головой.
      - Как? А я - как?..
      - Не во мне ее источник, цезарь... А в Нем... Его проси.
      Ворот туники тянет август - продышаться. Плещутся волны у ног, холодят колени. Пуст дом твой, Гай Диокл, и скорбит душа твоя. Ибо принял блеск римского золота за блаженный медовый покой, его искал - не царства великого, к нему по крови шел, да видно перепутал грядки. Не тот овощ возделал. Теперь уж что выросло - тем и на базаре торговать...
      - Как стану я просить у того, кого не знаю?
      - Знаешь, цезарь. Каждый раз смотрит Он на тебя глазами тех, кого ты гонишь по всей империи. Их кровью поливает твои арены. Их губами прощает тебя. Их слезами оплакивает твою участь... Он - твое оправдание. Каждый раз, когда ты миловал - Он двигал твоей рукой, когда был щедр - Ему нес дары. И все, что было во мне достойным твоего интереса - тоже Он. Только Он.
      - Тогда ты его и попроси. Пусть вернет мне то, что отнял!
      - Это не в моей власти. Я всего лишь светильник для Его масла...
      ...Крутится в световом столбе пыль, тщетны твои потуги, август.
      - Он застелил тебе глаза! Пусть вернет мне то, что отнял!
      - Нельзя предать Того, кого любишь, цезарь. Невыносимо быть оставленным Тем, чье имя - сама любовь. Ты предлагаешь мне об этом просить? Об этом?..
      - Пусть оставит тебя в покое - а я оставлю его! Не буду трогать назареев, пусть их забирает, а тебя оставит мне!
      - Опомнись, Гай! То, чего ты жаждешь, нет на свете! Да посмотри на меня!
      - Пусть уйдет с моего пути! Я приказываю!
      ...Отступили волны, только кровь в висках стучит. Проморгался август - нет никакого моста, что поверх волн медовых сверкал, да и света почти нет.
      - Я приказываю!
      Тихо в яме. Медленно каплет с висков потерянное время. Помотал головой император. Протрезвел.
      - Ты слышишь, раб? Слышишь, что приказывает тебе божественный август?
      Тихо в яме. Тихо и темно.
      - Нет, Гай, я не слышу тебя.
      - Значит, ты боишься, что твой божок отвернется от тебя... Божок, на которого ни в чем нельзя положиться. Ревнивый божок, не желающий ни делиться, ни договариваться. Что он дал тебе? Наполнил он дом твой? Положил к ногам твоим свое царство? Прославил тебя? Нет, ты сидишь в вонючей яме, и нет у тебя ни плаща, ни вина, ни оружия.
      Подошел император к сиденью резному, мягкому. Сел, пурпур на коленях разгладил.
      - Что, хорошо быть возлюбленным бога? Ни до кого не хочешь теперь опускаться? Гордишься удачей своей?..
      Темнота в яме. Еле виден на земле иероглиф твоего тела - словно не на шаг, а на стадий отошел император.
      - Значит, вопреки здравому смыслу, ты его предпочитаешь живому Богу, чье могущество твоя куриная голова не в силах и вообразить... А что скажет твой божок, если я тебя у него отниму? Возьму - и предам тебя мучительной смерти. Вступится он за тебя? Или ему проще будет пожертвовать тобой, чем отступиться?..
      Ты молчишь - смотришь вперед, и чудится императору, что из глубины твоего взгляда наблюдает за ним кто-то другой. Потому что глаз твоих он в темноте не видит.
      - Так чем он лучше меня, а? Ты служишь ему, как пес, хранишь ему верность, любишь его, разносишь его вести, а он и пальцем не шевельнет. А знаешь, почему? Потому что мы с ним равны. Мы - боги - не умеем делиться. Мы берем свое силой. Только силой. Либо - себе, либо - никому.
      - Не в том дело, цезарь, у кого сила, - перебиваешь ты, звякнув цепью. - А в том, у кого истина. Ради нее можно отринуть всех богов. Потому что сила, лишенная истины - это зло.
      - Мудрено. Умных слов набрался, сотник. Только нет им на земле применения. Не на истине строятся царства, а на силе. Сила диктует законы. Сила хранит их. Истиной не защитить даже стены лачуги рабской. Человека и подавно. Поэтому ты умрешь. Я - август Йовий Диоклетиан - убью тебя, и божок твой не пикнет. Власти не хватит мне помешать.
      - Брось, цезарь, - доносится из темноты. - Неужели ты думаешь, что хоть волос может упасть с нашей головы без Его ведома? И твою жизнь, и мою Он держит в руке. Ничто не совершится без Его воли.
      - А!.. Вот какого ты мне соперника навязал... Что ж! Моли теперь его, чтоб услышал твои крики, не припозднился бы с подмогой. Потому что я тебя не пощажу.
      ...Кровью налились в темноте глаза Диоклетиана. Ждал он, что ты ему напоследок скажешь. Ничего не сказал. Встал август, тогу отряхнул. Отвернулся. Молчала темнота и взглядом чужим спину сверлила. Приняла вызов.

      ...Как и следовало ожидать, преторий из Никомедии никуда не делся - сбивались группами, бродили бесцельно, пили по тавернам. И чесали языками. Настроения царили разные - от беззаботности до тревоги. Нубий с приятелями тратил деньги на девиц в заведении "Морская звезда" - мы все звали его "лягушатником" - и там же ночевал. Дека Мезия торчала в цирке, где после назореев было малолюдно и кисло, местный ланиста выставил эфиопов, которых жалел, и потому бились не до смерти. Дека Юния Тертула оккупировала недостроенные бани и поддакивала там римской знати, поправляющей здоровье после августовых пиров. Всех отправил прочь август. Оставил при себе только префекта Приска. А мы с Гаем и Марком Терцием слонялись от базара до Марсова поля, пока не поняли, что надо бы тебя навестить.

      ...Император Диоклетиан, хоть и называл себя божественным августом, плохо разбирался в гражданских законах. Для этого существуют люди тоги. Диоклетиан слишком долго был человеком меча, и продолжал выходить из затруднений по законам военного времени. Особенно если дело касалось солдат. Тут ребята наши правы оказались. Чего лясы точить - под трибунал, и привет.
      Префект Приск как раз совещался с исполнителями, когда мы подошли к тюремным воротам. И неожиданно обнаружили во дворе половину нашей центурии. Удивительно одинаково ведут себя люди - кто пришел сюда из любопытства, кто от скуки, кто за компанию. И только деку Мезия Приск вызвал сам.
      - Что тут, а? - спрашивает Гай. - Что происходит?
      - Привет тебе, Максимин, что это ты тут делаешь?
      - Я - Флавия повидать, говорят, судят его. Вон там.
      - Это за что? Что он назарей?
      - Говорят, он государственный изменник, за то и судят.
      - Будет военный трибунал назореями заниматься!
      - Да не лезь ты! Лучше Мезия спроси, его Приск сам позвал, он точно знает!
      - Ме-е-зи-ий!
      - Отстань. Десятый раз уже повторяю - не знаю ничего! И знать не хочу. Я поглядеть пришел.
      - Ага. В цирке скукота - так хоть здесь попялиться.
      - Ме-е-зи-ий!
      - А ты, Гай, тоже полюбоваться на Флавия пришел? Все не насмотришься? Марк говорил, ты на него с открытым ртом глядишь.
      - Да иди ты!
      - Как думаешь, что с ним сделают?
      - Разжалуют, думаю. Ну, и всякое там, что обычно... И сошлют, конечно.
      - А кого на его место назначат?
      - Ишь, нацелился! Мезия теперь и назначат. Видал, как в гору пошел! Позвали первого, а мы и не знали ничего, случайно зашли.
      - Мезия?? Ну нет! Я за Тертула! - Ага. Вас спросят. На кого август укажет - тот и будет.
      - Тогда это будет Гай. Он так рвался на место Флавия в императорской опочивальне! Правда, Гай?
      - Да идите вы!
      - Ишь! Даже покраснел от удовольствия!
      - Ага - чтобы август меня потом так же в тюрьму!.. Да идите вы!
      - Верно, верно, Гай! Флавий-то рассказывал, что август кровь при этом деле любит! Ой, не свезло парню!
      - Разохотил августа. Ну, сейчас насмотримся!
      - А ты почем знаешь, что не свезло? Может, ему нравится? - Ну ты скажешь! Одно дело август, а другое - Мезий. Зачем, думаешь, его позвали? Двор охранять?
      - Слава цезарю!
      ...На ступенях караулки показался хмурый Приск. Мы спешно принимаем вид строя, причем сразу становится ясно, что деканов не хватает. Строй выходит кривой, но салютует громко. Рядом с Приском новый главнокомандующий Север - известная фамилия, всегда на почетных должностях, поскольку одарена в военном деле. Оттого и небедная. И дека Мезия при них - вот, оказывается, где Мезий пропадал.
      - Слава цезарю!
      Пока мы строились, ребята Мезия успели тебя вывести. Привели без цепей, лицом к трибуналу развернули. Только спина и видна. Северу пришлось произнести речь. К зрителям он был не готов, к речи тоже, потому обошелся общими фразами о чести римской армии, ее поддержании, трудных военных временах и дисциплине.
      Потом заговорил Приск:
      - Всадник Флавий Сабин! Ты виновен в пренебрежении к своим обязанностям, бегстве с вверенного тебе поста, недостойном поведении, оскорблении императора и нанесении урона чести римской армии. Хочешь сказать что-нибудь в свое оправдание?
      Молчание. Только ветер шевелит плащи караульных, хлопает тканью.
      - Ты подтверждаешь свой отказ от привилегий, которые дает тебе твой род?
      Кивок. Еле заметный, понятный скорее по прискову лицу.
      - Ты подтверждаешь свой отказ от привилегий, которые дает тебе твой служебный ранг?
      Кивок. Ветер заносит вбок плащ караульного, закрывает твою спину. Трепешет плащ, словно наш товарищ одобрительно хлопает тебя по плечам.
      - Ты подтверждаешь свой отказ от привилегий, которые дает тебе право римского гражданина?
      Кивок. Ты не произнес ни слова - видимо, все было сказано накануне.
      - Милость римского закона отныне не распространяется на тебя. Ты до конца дней своих лишаешься права носить знаки любого воинского достоинства и награды. Твое оружие будет отторгнуто и разбито. Ты будешь судим по статуту наемника.
      ...Мы ушам своим не верили. Словно в одночасье оказались среди помешанных. Хотя помешанный был только один. Или нет?..
      - За побег с поста - пятнадцать плетей. За утрату обмундирования - пятнадцать плетей. За смуту в части - пятнадцать плетей. За оскорбление императора и отказ защищать его особу - расстрел.
      - Приступайте! - махнул рукой Север.
      ...Тишина стояла такая, словно в уши наложили глины. Даже ветер стих. Беззвучно спускается со ступеней Мезий, разворачивает тебя лицом к строю, вяжет руки к копьям. В какой-то момент я подумал, что сплю. Откуда мне знать, не снится ли мне этот день на краю пустыни, по которой я побреду, когда тебя не будет? Во сне можно увидеть свет - но нельзя ослепнуть, можно увидеть смерть - но нельзя умереть. Во сне можно услышать звук - вот Север повернулся к Приску и спросил:
      - Не многовато ли?
      - Август сказал, до пятидесяти выдержит.
      ...но нельзя оглохнуть. И все же я оглох. Горе тому, кто провалился в свое сновидение, слился с ним, и оказалось, что оно - явь. Горе тому, кто не может проснуться. Не знаю, где был твой бог, Флавий, но наши боги покарали нас оцепенением.
      Глухие и немые стояли мы под солнцем и видели только тебя. И не могли смотреть ни на что другое.

      ... - Я набью ему морду! - цедит сквозь зубы Марк Терций. Это были первые слова, которые я разобрал.
      - Кому?
      - Мезию. Я его зашибу. Ты со мной?
      Что мне за дело до Мезия и Марковой мести? Ты ускользаешь от меня с каждой минутой, мне не за что схватиться. Твое смуглое лицо искажено улыбкой Таната, я ясно вижу шрам на твоем лбу и царапину на крыле носа. Раскрытым ртом хватаешь воздух - пьешь кровь птиц.

      ... - Центурия вольно! - командует Север, выбрасывая руку в направлении ворот. Префект Приск указывает в другую сторону - на тебя - и тоже кричит:
      - Не трогать!

      ...Трудная ночь. Ни разу в своей жизни мы так не напивались. Мрачно, азартно, быстро. Марк сцепился с Мезием, но тот был не один - вышла большая драка, Тертула пырнули ножом, Марк лишился зуба, Мезий отделался переломом ребра, причем выявить обидчиков не удалось, поскольку трезвых не оказалось даже среди наблюдателей. Белый Гай до рассвета блевал в фонтан прямо на площади. Нубий уволок Максимина в "лягушатник", но утром я нашел их обоих спящими среди груды обтесанных камней будущего храма Юпитера Победоносного. Первая дека гуляла на крепостном валу, шестая в цирковом зверинце - дразнила тигров. Десятая пила с мимами и флейтистами в термах, и там тоже случилась драка. Трудно стрелять в своего сотника. Трудно - а делать нечего. Надо быть реалистами.
      От Августы Венделиков до Августы Треверов
      Узнает покоренная земля
      Божественное право
      И воинскую славу,
      И доблесть легионного орла!

      От Августы Венделиков до Августы Треверов
      Мы встанем как гранитная скала!
      Нет большего закона,
      Чем честь центуриона
      И доблесть легионного орла!

      Злую шутку сыграла с нами честь центуриона. Но никто не посмеет упрекнуть нас в предательстве. Мы - лишь солдаты империи. Которые в эту ночь справляют поминки по своей невинности.
      ...За час до полудня вся преторианская гвардия собрана на Марсовом поле. Север объезжает ряды, считает потери. Потери немалые - словно преторий насилу вырвался из кольца врагов, с которыми вел неравную битву - треть плохо держится на ногах, морды через одного в синяках, и на всех написано тяжелейшее похмелье. Мезий стоит прямо, но видно, что это ему нелегко. Тертул и вовсе держится за бок. Не об этом ли камне ты говорил, что будет брошен меж нами?.. Надо же, ведь и не вспомнили. А теперь соответствующий вид лишь у троих - у Нубия, Максимина и меня.
      Очевидно поэтому Север и посылает нас за тобой. Остальным находится работа попроще. Давайте, ребята, подтянитесь, не ударьте в грязь лицом, в полдень приезжает август.
      По дороге мы бросили жребий - кто понесет тебя, если ты не сможешь идти. Но это оказалось излишним - Приск не ошибся, точно все рассчитал. Ты был плох, но Тертул и Гай выглядели не лучше. Странная мысль пришла мне в голову, когда я увидел тебя: то, что предназначалось тебе одному, фантастическим образом разделила вся твоя центурия. Если мы убьем тебя - останемся ли живы сами? Но додумать эту мысль я не успел.
      Не успел, потому что блаженный медовый покой, плескавшийся вокруг тебя, накрыл меня с головой. На этот раз я не сумел выбраться. И товарищи мои, судя по всему, тоже. Нас всех учили стойкости, учили без трепета смотреть в лицо смерти, учили ее презирать. Она была сильным врагом, которому нельзя показать свою слабость. Мы умели смеяться ей в лицо. Умели сохранять свое достоинство и достоинство другого, кто в молчании борется с тенями Таната. Но то, что происходило с тобой на наших глазах, было нам совершенно незнакомо. Чуждо. Ты не боролся со смертью. Она приближалась к тебе во всем своем безобразии и наготе, не скрашенная доблестью, шумом битвы и блеском погребальных церемоний. Тебе не оставили ни клочка былого достоинства. И ты принимал ее безоружным. Ты был так кроток перед ней, что она перестала считать тебя соперником.
      ...Медовый покой, накрывший нас, делал тебя священным. Максимин пожертвовал тебе свой плащ - скрыл всесильную наготу смерти. "Багряница", - пробормотал ты.
      Конечно, вертелись на языке торопливые вопросы. Но тут от них воздержался даже циничный Нубий. Так худо-бедно мы поучаствовали в твоей судьбе, хотя ни понять, ни разделить ее не было никакой возможности. Но я знаю - был миг, когда мы хотели стать твоими союзниками. Потому что только ты один наверняка понимал, что делаешь.

      ...Полдень. В небе стоят крылья. Твердь рессечена белыми перьями, словно кто-то насыпал сверху мраморной крошки, и она легла этим единственным, невозможным узором. Крылья движутся - или нет, это крошка падает, опускается хлопьями седого пепла. Воздух свистит. Свистит как стрела. Просветы в седых хлопьях велики - сейчас они опустятся, и останется лишь синева. Что-то мешает следить за замыслом крыл - саднит над ключицей, свербит в горле. Взмах крыла - резкий, как взмах гладиуса - и столь же острый: он располосовал синеву, вот она разверзается раной, в пол-небосвода, словно рвется храмовая завеса... И слышен свист. И в этой горней бездне - за тканью неба - ты знаешь - кипит чистейшее пламя, белое пламя!.. Что-то мешает, жжет грудь... Клочья облаков падают, осыпаются, застилают глаза, но даже ослепшие они видят - небеса полны пламени и сияния, их свет не опаляет, золотом он вливается в зрачки и растекается по жилам, как расплавленный металл заполняет глиняную форму. Меркнет свет, невыносимый ослепшим глазам... Господь, еще миг!.. Пол-мига!.. Ты подарил немыслимое сияние - так дай же время принять подарок... Вот небеса разверзлись во всю ширь - словно жерло Везувия - и в безволвном кипении сфер, на выдохе, слышен голос:
      - Фла-а-вий!!
      ...Это кричит император Диоклетиан. С колесницы, что встала за нашими спинами на краю Марсова поля. Мы страшно мажем. Хотя расстояние до тебя - привязанного к наспех врытому столбу - не так велико. Несколько стрел торчат над твоей головой, несколько - под ногами, половина унеслась по воле ветра, треть пущена нетвердою рукой. Словно мы целимся не в человека, а в медное зеркало, отражающее удары. Север сыплет проклятьями и обидными словами. А зря - никто не хочет на твое место, стреляем как умеем. Потому что каждый стреляет в тебя за то, чего он был лишен. Молодости. Красоты. Дерзости в отношениях со смертью и властью. Благоволения императора. Всего, что ты получил слишком легко. Даром. А это несправедливо. Стреляем от обиды. От зависти. От того, что не понимаем. Ты мог иметь все, о чем никто из нас не смел и мечтать - мог стать правой рукой Диоклетиана, иметь столько могущества, богатства, женщин и рабов, сколько заблагорассудится. Ты мог бы стать консулом в Риме. Все блага мира шли к тебе в руки. Но ты наплевал в лицо богам. И они не остались равнодушными. Потому что они оказались в том же положении, что и остальные. Они тебя не получили.
      ...Стрелы свистят, как на учебном стрельбище. Боги продолжают карать нас оцепенением. Не хотят тебе легкой гибели. Одно хорошо - по крайней мере две твои раны смертельны. В артерию над ключицей - это Марк Терций исхитрился, - и в печень. Остальное застряло в ребрах, в плечах и запястьях. Позор на нашу центурию. В сердце так никто и не попал.

      * * *

       Император Диоклетиан не стал нас расформировывать, хоть и грозился. Сказал Северу, чтобы отправил нас во Фракию, где варвары научат гвардию стрелять. Тогда он, возможно, вернет нас в преторий. А пока пусть верный Приск наберет новый.
      Приск пьет в трактире с восьмой декой, прощается с подчиненными. Пьет много - накануне не добрал. Не одному ему паршиво - вся центурия расползлась по злачным местам. Поминает тебя и свою преторианскую карьеру. Отплясались, как Марк сказал - теперь пора нюхать пыль и конский пот. И месяцами грызть сушеное мясо. Одним словом, фортуна показывает задницу.
      Гуляем напоследок. Вообще говоря, даже хорошо, что придется все менять - так легче избавиться от воспоминаний. Бывшая моя дека пьет неразведенное критское с фигами. Тоже вспоминает. Марка поздравляет - здорово он выстрелил, Танату помог. А то неизвестно еще, когда бы ты отмучился. В таком деле лучше сразу. Марк набычился, желваки так и ходят. Словно и не рад. Словно не обещал тебе все сделать хорошо.
      - А помните, ребята, как Флавий Марка нашего отшил? - заводит Нубий. - Так и полетел вверх ногами...
      Обычно мы рады поддержать шутника, да еще добавить. Два героя у нас - Марк да Гай, как выкинут что-нибудь, на неделю смеха. Но тут сидим притихшие.
      - Н-да... - говорит Юкунд, самый старший. - Веселый был человек, легко жил... Как-то нам теперь будет с Максимином?
      Этого никто не знает. Цезарь назначил нам нового центуриона. Максимина. Причина неизвестна. Говорят, ему посоветовал Север. А может, твой бог ему нашептал - в награду за плащ. Теперь уже всему поверишь.
      - Максимин нормальный мужик, - неожиданно встревает Гай. - Только стрелять не умеет.
      - А сам-то что, отличился сегодня?
      - Я попал... - смущается Гай.
      - Куда ты попал, аполлон недоделанный! - говорю я. - Чтоб фортуна тебя в то место целовала, в которое ты попал!
      - Брось, Марций, - пинает меня под столом Марк. - Ты это... зря кипятишься. Помер Флавий, все равно ему. А ты это... выпей что ли...
      Помер Флавий. Да, такова уж наша солдатская доля. Придется привыкать к другим командирам. Жизнь длинная - будут другие друзья, иные собеседники, даже, может быть, иные императоры. И наверное преступники тоже будут другие. Словно тебя никогда не было. Ты останешься тут, в Никомедии, у наспех врытого столба на Марсовом поле. Нам запретили к тебе приближаться. Даже для того, чтобы засвидетельствовать смерть. Это сделал Север. Подъехал на коне, голову твою за волосы ухватил - пульс под нижней челюстью поискал, под веки заглянул. Отъехал - еще раз осмотрел раны. Кивнул августу:
      - Готов.
      Перед тем, как погнать колесницу, август отдал последнее распоряжение. Не хоронить. Не приближаться. Не глазеть. Но если хотите еще пострелять - пострелять можно.
      Отказ в погребальном костре - мера крайнего раздражения. Так поступают лишь с рабами. Поэтому и глазеть нам не хотелось. Расклюют тебя птицы, подпалит солнце... Аромат оливы сменится трупным смрадом. Лучше помнить все таким, как оно есть. Слишком красивым для сожаления. Еще слишком терпким. Словно неразбавленное критское.

      ...Утром нас растолкал префект Приск, при чем глаза его горели, как медные бляхи, и едва не испускали искр. Никогда, никогда не пейте неразведенного критского с фигами. Это не просто критское и не просто фиги. Это гекатово зелье. Оно заговоренное. Оно всегда действует одинаково. Ты исчез.