ПЛАМЯ СВЕЧИ

      Эта история должна быть короткой, причину вы поймете, если дочитаете ее до конца. Тешу себя надеждой - какой именно, выяснится опять же потом, так что лучше уж я начну без долгих предисловий.
      Миновало восемнадцать лет с тех пор, как Алоизиус Бертрам покинул родительский кров и окунулся с головой в житейскую суету, которую принято называть погоней за славой. В конце концов он был вынужден признать себя, хоть и не бесталанным, но полностью лишенным удачи, так что восемнадцатое Рождество встречал в одиночестве сумрачного, продуваемого всеми ветрами чердака, в компании с погасшим из-за недостатка дров очагом и маленьким огарком свечи. Бумага подходила к концу, чернила от вечного разбавления водой сделались почти бесцветными, а между тем поэма, над которой трудился Алоизиус, едва достигла середины. Она была столь же обширна и трудна языком, как и произведения Гомера, о коем, к слову говоря, и поэт наш не имел никакого понятия, так как жил в совершенно другом измерении. В ней повествовалось о том, как... Впрочем, берясь пересказывать чужой сюжет, обыкновенно рискуешь потерять свой собственный, так что не буду отвлекаться.
      Скажу только, что к моменту, с которого начинается история самого Алоизиуса, один из шести главных героев его труда только что успел объясниться в любви одной из четырех главных героинь. То что героини были явно предназначены не всем героям, скорее всего говорит о наличии обязательного любовного треугольника, что обычно влечет за собой множество разных последствий... Право же, дьявол задери, к чему вы заставляете меня вдаваться в такие детали!
      Так вот, о дьяволе. Он тоже не спал в это Рождество. Более того, его нисколько не смущали торжественность и величие момента. И в то время, когда весь христианский мир славил нарождение на земле младенца-Спасителя, дьявол выпал из дымоходной трубы вышеописанного убогого чердака и растянулся прямо у ног Алоизиуса. Затем нимало не тушуясь, он отряхнулся и, нагло закинув ногу на ногу, устроился на табурете против опешившго поэта. В зубах нечистый держал нечто, время от времени вспыхивавшее и распространявшее неприятный запах. Алоизиус не смог понять, что это за штука, поскольку человек, которому суждено было открыть Америку в этом измерении, пока не появился на свет.
      - Я вижу, ты еще не закончил, приятель? - лукавый кивнул на белевшую в полумраке стопку бумажных листков. - И, смею тебе заметить, не закончишь никогда, ежели в твоем очаге не зашумит хороший веселый огонек! Только не расказывай мне, что у тебя нет денег. Как говорится, у вас товар, у нас - купец. Сторгуемся!
      И дьявол пыхнул в лицо дрожащему от стужи поэту едким дымом. Торг был недолгим и вялым, ибо, как женщину легко купить, припугнув ее болезнью или смертью ребенка, так поэт готов на все ради того, чтобы детище его не осталось без надлежащего окончания. Дьявол исчез, оставив в очаге жаркое пламя, а на столе - бархатный кошелек.
      Прошел месяц, а поэма все еще тянулась, так как разобраться с таким количеством героев, поверьте, далеко не просто. Алоизиус купил дров, бумаги, чернил, перебрался в хорошие уютные комнаты, прикончил пару действующих лиц, заставив одну броситься с моста от несчастной любви, а другого героически пасть в неравном бою, но в колдовском кошельке не убавлялось золотых, а в поэме - проблем.
      Впервые за много лет поэт наш стал хорошо питаться и пить не самое худшее вино, и хотя душу его угнетало то, что впереди маячила преисподняя, он не мог не наслаждаться жизнью, внушая себе, что до смерти еще далеко.
      Но однажды по весне дьявол вновь вернулся к нему и потребовал срочного выполнения договора, и в напоминание о последнем на пальце Алоизиуса, в том месте, где когда-то уколола золотая дьяволова булавка, вновь сама собой выступила капля крови.
      - Ты обещал, что дашь мне закончить поэму! - хрипло вскричал наш герой, хватаясь за грудь.
      - Извини, старик, - ответил нечистый, невозмутимо попыхивая трубкой. - Подвернулась одна выгодная сделка. Как говорится, дружба дружбой...
      Алоизиус почуствовал, что на лбу его выступил холодный пот, а ноги отказываются служить. Он упал на колени и стал молить об отсрочке приговора. Дьявол сперва нахмурился, но потом рассмеялся, потому что был, как все лишенные совести натуры, не чужд некоей извращенной сентиментальности.
      - Идет! - заявил он, хлопая униженного поэта по плечу. - Даю тебе отсрочку! Или вот что. Обещаю отпустить тебя совсем и забыть о нашем уговоре, если ты напишешь что-нибудь гениальное, пока горит эта свеча.
      Алоизиус взглянул на истаивший до половины восковой столбик, и в голове у него помутилось. Он не мог думать о поэме, ни о писании вообще, ибо пальцы его так дрожали, что не удерживали пера. Тихо сидел он, свесив голову на грудь и уставясь на ровное уверенное пламя перед ним на столе. Тело несчастного то и дело покрывалось испариной, болезненная слабость поразила члены, лицо на глазах старело от этой муки ожидания. Время тянулось несказанно медленно, где-то на башне несколько раз били часы, но Алоизиусу ни разу не пришло в голову счесть удары.
      Между тем свеча горела, а дьявол начал беспокойно вертеться в кресле, где устроился было подождать своего триумфа. Несколько раз он принимался что-то злобно бормотать сквозь зубы, Алоизиус не слышал его, оцепенев телом и рассудком. Вдруг трижды прокричал петух - и кресло дьявола опустело.
      Прошло немало времени, прежде чем поэт наш, очнувшись, встал и распахнул ставни, впуская в комнату серый свет раннего весеннего утра. Долго не мог он поверить своему спасению, а затем вновь отчаялся, поняв что оно лишь временно и ночью лукавый явится опять.
      Неосознанно шагнул он задуть свечу, но остановился, пораженный тем, что за ночь она не стала меньше и горит все так же спокойно и ярко. И увидев в этом знак Божественной милости и надежду на спасение души от адских мук, он оставил свечу гореть.
      Ночью дьявол не пришел, видимо, ожидая, когда же проклятый огарок погаснет. Не пришел он и в следующую ночь и в последующую. Сердце Алоизиуса постепенно успокоилось, и он смог наконец вернуться к своей поэме. Обвенчав в конце ее двух исстрадавшихся, единственно оставшихся в живых, героя и героиню, он создал несколько вдохновенных баллад о муках и радостях любви, рыцарской доблести и чести, женском коварстве и прочих предметах, коим обычно принято посвящать баллады. Потом он перешел было к сонетам, но быстро оставил, ибо мысли его были слишком велики для такой ничтожной формы. Замысел новой поэмы уже родился в нем, поэмы, что обещала быть гениальной. По-крайней мере, в размерах.
      Свеча горела на его столе день и ночь, оберегая его и словно беззвучно ожидая чего-то. Алоизиус не знал, долго ли еще продлится его жизнь, поддерживаемая, как и пламя чудесной свечи, высшим Духом для какой-то неведомой цели, а потому работал, не покладая рук. Никогда прежде он не писал столько и так разнообразно. Он жил, как человек, признанный тяжело и неизлечимо больным, захлебываясь в ускользающем времени, чувствуя, как, высыхая, осыпаются, осыпаются, осыпаются неумолимо стены невидимого песочного замка, воздвигнутого вокруг него Провидением.
      Порой, оставив ненадолго стол и комнату, Алоизиус выходил на прогулку за город и в воздухе, напоенном ароматами подступающего со всех сторон лета, новые силы и новое вдохновение. И однажды он внезапно остановился, задохнувшись, словно молнией, настигнутый Строками.
      Каждая из них была тонкой, как идеально отточенный клинок, но вмещала в себя океаны и звезды, и время, и дальние отблески того, о чем боится человеческий ум даже догадываться.
      В каждой из них были Слова, которые значили больше, чем вообще может представить любой, говорящий на любом человеческом языке.
      Это было очень странно, потому что Слова были, в сущности, все знакомые, затертые, даже вроде бы затерянные. Но вместе они обретали некий новый странный, пугающий смысл...
      Алоизиус бросился домой взахлеб повторяя их про себя, боясь растерять, расплескать ни на что не похожее ощущение проникновения за вечную завесу, скрывающую от нас наше предназначенье на этой земле.
      Он ворвался в комнату, схватил перо, начал писать, забыв впопыхах обмакнуть его в чернила, спохватился, обмакнул...
      Вдохновение лежало перед ним теперь, излитое на сероватом листке недорогой бумаги. Алоизиус в изумлении смотрел на черные неровные строчки. Их было четыре.
      Их было четыре.
      Я повторяю: их было четыре. И все. Алоизиус перечитывал их снова и снова. Ощущение мощи и открытия уходило, но появлялось что-то другое: тепло, сочувствие, нежность, ожидание счастья... Потом ушли и они, а на смену им уже спешили боль, готовность к жертве, надежда на очищение. И Бог знает что еще.
      Алоизиус оторвал взгляд от бумаги лишь тогда, когда стало совсем темно и буквы слились в смутные черные линии, Он огдяделся в поисках света - и замер.
      Свеча погасла. Она исчезла, как будто и вовсе не существовала. У поэта сжалось сердце. Он понял, что его предназначение выполнено, что теперь его ждет смерть, что вот-вот может явиться дьявол. Но странный дар небес, последние четыре стихотворных строки, стоившие всей жизни, не только тех недель и дней, пока горела свеча, вселил в его душу спокойствие и готовность принять судьбу, какое бы обличье она не приняла.
      Дьявол не пришел. Алоизиуса вскоре выгнали из уютных комнат и он снова поселился на чердаке, ибо даже гениальные строки не дают нам права ни на хорошее вино, ни на мягкую постель, если не оборачиваются звонкими золотыми. А это уже очень похоже на проделки дьявола.
      На этом я и закончу свою историю. Жаль что она не вышла ни короткой, ни гениальной.

      30.04.96