КОЗНИ ЛУКАВОГО

      Принято винить во всех грехах дьявола, но это далеко не всегда справедливо. Могу привести массу примеров, которые не имели ко мне ровно никакого отношения. Напротив, я уверен, что все неудобства, несчастья и неурядицы в этих случаях произошли исключительно по недосмотру Всевышнего.
      Так произошло и с Гамельном, о котором Он просто-напросто забыл прочно и надолго. Гамельнцы же восприняли восприняли это со свойственным вообще человеческому роду легкомыслием, иначе говоря, они решили, что раз их не наказывают, значит, они все делают правильно. В результате, когда Небеса все же обратили, наконец, свой взор на город, Им ничего другого не оставалось, как наводнить его крысами, дабы заставить жителей задуматься о смысле жизни Провидении. Ну, к простоте людей я уже привык, но чтобы Господь позволял себе такие промахи... Как будто не знал, с кем имеет дело!
      Словом, они ничего не поняли. И ринулись на поиски крысолова. И я, крайне заинтересованный тем, что же Он, Святый и Бессмертный, будет делать дальше, предложил к их услугам свою скромную персону.
      Видимо, они были уже на грани отчаянья, потому что запах серы их не насторожил. Впрочем, они могли просто не почуствовать его из-за крысиного зловония. Или я показался им менее опасным, чем красотка Чума в забрызганных кровью и гноем одеждах, уже появившаяся у городских ворот. Господа в ратуше даже посадили меня с собой за стол, правда, с краешку, так как вид у меня был намеренно непрезентабельный. Я отобедал с ними под крысиное попискивани сладкие речи и позванивание монет в тугих кошельках, которое должно было вдохновить меня на то, что казалось им подвигом, а для меня было, в сущности, детской игрой.
      Не буду утомлять вас подробностями, их можно найти где угодно, было бы желание. Я покончил с крысами в одну ночь, а утром вновь явился в ратушу, чтобы в очередной раз подивиться гибкости человеческой натуры и ее же узкому, самому себе кажущемуся изворотливым, уму. Эти типы, еще вчера лебезившие передо мной, держались совсем иначе. Естественно, они не пожелали платить. А к чему я вел, как вы считаете?
      Я рассмеялся в ответ, но даже это не заставило их задуматься над тем, с кем же они, собственно, имеют дело. Правда, епископ перекрестился, возведя очи к резному потолку, но поскольку он был известным лицемером, ни меня, ни Всевышнего этот жест не заинтересовал. Я вышел на улицу, насвистывая, и приступил к осуществлению своего плана.
      Чтобы прочистить флейту, хватило одного дуновения, а затем... Затем произошло то, что на протяжении вот уже многих веков не дает смертным покоя. Каких только толкований этого события я не встречал! Ни одно из них не соответствует истине, но меня забавляет настойчивость, с которой люди то пытаются обелить Крысолова и приписать ему черты спасителя детских душ от мещанского растления (Господи, Ты слышишь? Это - обо мне!), то чернят и клянут его, и в том, в чем, вообще-то, должны бы винить себя...
      Впрочем, это детали. Я никогда не был сентиментальным или наивным, в моем возрасте и положении это было бы странно. Разумеется, я прекрасно знал, откуда берутся дети, и тем более - откуда берутся взрослые. Но должен заметить, что практика всегда неприятней теории, хотя и интересней. Теоретически вывести маленьких гамельнцев за пределы города было просто. Практически это тоже было бы просто, если бы они молчали и думали о чем-нибудь ин Люди насочиняли немало сказок о внутреннем мире ребенка, только всегда забывают уточнить, о каком именно ребенке идет речь. Мне попались дети лавочников, кожевенников, преуспевающих булочни еще. Люди, я видел их мечты гораздо явственней, чем вы видите надеваемые брюки! Когда-нибудь я напишу трактат на эту тему.
      Все время, пока я играл на флейте, в воздухе над разноцветными детскими колпачками реяли рпизрачные сладости, какие-то бантики, туфельки, кренделя и игрушечные самострелы. В некоторых местах, - видимо, там, где мечтатели были постарше возрастом, - парили едва видимые, но внушительные по размерам, кожаные кошели, из которых то и дело выпрыгивали золотые талеры. Где-то в хвосте воздушной процессии летело вышитое золотом свадебное платье, рядом с ним - такой же призрачный колпак главы пекарской гильдии. И это все.
      Когда мне надоело любоваться всеми этими предметами детского вожделения, Я перестал играть, и маленькие мечтатели, очнувшись, начали ныть и приставать ко мне, выясняя, что я, собственно, могу им предложить, чего бы они не поимели у себя дома с помощью родительских денег. Я артистическим жестом отпер ворота своего Дворца - и расспросы мгновенно прекратились.
      О моем дворце можно говорить часами - и вы все равно не получите о нем почти никакого представления. Он изменчив, как само время, и как оно же, вечен.
      В первой комнате юных гамельнцев ожидали сладости и игрушки. Это были все сладости и все игрушки, какие только удосужилось изобрести человечество в разные времена своего существования, плюс еще кое-что, изготовленное по моим собственным проектам. Детишки сразу зачавкали и зазвенели китайскими колокольчиками, и это было почти умилительно.
      Вторую комнату занимали всевозможные наряды и украшения, третья была заполнена книжками, состоящими из одних картинок. Как вы легко можете догадаться, Библии среди них не было. Думаю, никто из детей не обратил на это особого внимания. Еще немного - и они забудут, какие молитвы положено читать перед сном.
      В следующих комнатах были игрушки и игры посложнее и поувлекательнее. В одной по стенам висели разнообразнейшие карьеры, включая такие, какие и не снились добропорядочным гамельнцам. В другой на полках размещались выгодные браки, - выбирай на вкус! В третьей ослепляла слава, в четвертой пьянил карточный азарт, в пятой...
      В последней комнате прятался главный секрет. Там была только одна маленькая коробочка, вроде тех, что продаются во многих лавках. Из нее выпрыгивал бумажный чертик с дразняще высунутым язычком. Это была комната Краха всех надежд, упований, иллюзий... Но до нее детям было еще далеко, они достигнут ее лишь перед самой своей смертью, а пока все эти очаровательные Евы, Лотты, Греты, а также милые Петеры, Паули, Гензели и пр. наслаждались челове достижениями в области кондитерской и откручивали головы индийским танцовщицам из папье-маше.
      Разумеется, я не собирался кормить и развлекать их бесплатно. Пройдет какое-то время - и я выпущу их снова в мир, может даже в родном их Гамельне, предварительно стерев из их хорошеньких кудрявых головок память о райски прекрасной преисподней. Но я оставлю им сны о своем блистательном Дворце, где так много возможностей и чарующих соблазнов. О, эти Лотты и Паули еще покажут, на что они способны! Они принесут в этот мир блеск, которому на поверку суждено оказаться мишурным. Но опытные ювелиры говорят, что фальшивые бриллианты часто сверкают ярче настоящих...
      Оставалось немногое, чтобы довести начатое дело до блестящего завершения. Я закрыл глаза и мысленно полетел назад тойже дорогой, какой привел сюда всю ораву. Вернее, не всю.
      Я не ошибся: он по-прежнему сидел там, где потерял надежду угнаться за остальными. Взгляд его теперь был устремлен на город, куда ему предстояло вернуться, и вся фигура выражала тоску обреченности. Он явно считал себя обделенным судьбой и еще, по молодости лет, не ведал, что каждая судьба нуждается в поправках. Я как раз готовился внести одну.
      Мгновением позже я стоял на дороге и созерцал спину несчастного покинутого юнца. Еще до того, как последний обернулся на звук моих шагов, я уже знал о нем все.
      Его звали Густав, и ему недавно стукнуло четырнадцать. К мальчишеской гибкости добавилась скованность, что вряд ли можно назвать удачным сочетанием. В тот момент он, конечно, не задумывался над этим, но по привычке сел так, чтобы сухая нога и костыль не сразу бросились в глаза случайному прохожему. И вообще он не страдал ни от избыточного веса, ни от чрезмерной красоты. Отцом его был учитель грамматики, редкий зануда и любитель пропис
      Тут я подошел ближе и мальчишка обернулся. Большие глаза. Большой ротю Невыразительный прямой нос без намека на простецкую курносость, равно как и на претенциозную горбинку. Над всем этим - лоб с бисеринками пота и копна каштановых кудрей. Он увидел меня, и глаза его расширились, а потом засияли, из горла вырвался хриплый звук.
      Господи, Ты видел? Он мне обрадовался! Густав, сын учителя грамматики, обрадовался мне, простому дьяволу, находящемуся, так сказать, при исполнении своих антибожеских обязанностей.
      - Ты? - прошептал он, не веря своим глазам. - Крысолов, это ты? Ты вернулся за мной?
      - Привет, Густав! - сказал я беззаботно. - Будь у меня такие огромные глаза, как у тебя, я не сомневался бы тому, что вижу.
      - Ты знаешь мое имя! - воскликнул паренек и начал лучиться. Я имею в виду именно то, что сказал: он начал испускать из себя счастье в виде лучей, словно на лице у него зажглась пара солнц средней мощности. - Ты, наверное, знаешь все про нас всех? Возьми меня с собой, Крысолов! Уведи меня в ту страну, о которой пела твоя флейта! Я знаю, там все по другому, там нет ни лжи , ни лицемерия, ни смерти...
      Признаюсь, я опешил. Должно быть парень недолго был в нашей компании, иначе я непременно заметил бы его видения среди кренделей и летучих кошельков.
      Не знаю, во что конкретно воплотила моя флейта его мечты, но теперь чутье подсказывало мне, что я вернулся зря.
      - Я не могу взять тебя с собой, - выдавил я, злясь на себя за этот извиняющийся тон. - Моя страна не для таких, как ты.
      Лицо Густава мгновенно погасло.
      - Не может быть, - сказал он тихо. - Не может быть, чтобы и там тоже...
      - Ты не так меня понял.
      - Неважно.
      Мы оба замолчали, ибо он собирал остатки надежды, а я просто не знал, что сказать.
      - Слушай, Крысолов! - наконец проговорил он с тем удалым весельем, которое у людей обычно предшествует слезам. - Сыграй мне еще раз на своей флейте! Ведь не зря же ты вернулся...
      И вдруг я понял, что сейчас произойдет. И почему Господь до сих пор не послал своего ангела для спасения этого зажравшегося, падшего города, который я собственноручно сегодня лишил будущего, - понял тоже. Мой бедный дьявол, любитель софистики и прочих парадоксов, ты попался в свои же сети! Играй, играй моя флейта, пусть Всевышний хохочет в три голоса на своем облачном престоле, ибо никогда прежде я не давал ему такого прекрасного оружия против меня самого!
      Говорят, дьявол не знает жалости, и это действительно так. Я готов был погубить этого мальчика, бросив его жизнь в такое пекло, о котором даже во сне не грезят здешние грешники и святоши. С этого дня каждый раз, когда руки его будут подносить к губам флейту или брать лютню, душа его будет сгорать, как падающая звезда. Жизнь его оборвется задолго до старости, потому что гении не живут долго: они делают свое дело - и уходят под крики восторга или хулы и под звуки флейты, что некогда призвала их, как труба призывает воинов на бранный подвиг. Когда я вынимал из-за пояса флейту, я не чувствовал жалости к Густаву.
      Дьявол не знает жалости. В том числе и к самому себе. Я поднял глаза к небесам, которые не раз прежде ставил в тупик своими словесными парадоксами и игрой ума. Что ж, Господи, радуйся: мои старания на много лет, а то и веков вперед обречены на неудачу. Не удивлюсь, если, послушав музыку этого мальца, все мои Петеры и Греты мирно разойдутся по монастырям, забыв все, чему я их так долго учил. Можешь считать, что я попался в твою ловушку.
      Ловушка сидела передо мной с глазами, полными страстной мольбы. Я продул свою флейту и заиграл.
      Песенка была проста, хоть я и напичкал ее магией сверх всякой меры. Гензелям и Евам этого было достаточно, но здесь... Уже после второго куплета я заметил, что со мной и с флейтой что-то происходит. Густав менял нас по своему разумению, и я не противился, потому что меня, честно говоря, разбирало любопытство.
      Гамельн тянулся вверх шпилями своих башен, он вдруг сделался выше и строже, его наполняло солнце. Крикливые вывески лавок и таверн исчезли. Потом оказалось, что это вовсе не Гамельн, а совсем другой город. Или другой мир? Нельзя сказать, что в нем властвовала одна лишь радость, но это был мир чистых помыслов, гордости - без гордыни, любви - без самовлюбленности, дружбы - без корысти и расчета. Густав видел его таким, каким он был, если бы первоначальный замысел Божественного Провидения осуществился.
      И знаешь, Господи, впервые за всю свою многотысячелетнюю жизнь я пожалел, что этого не произошло.
      Музыка отзвучала и мальчик поднялся с камня, на котором сидел. Я увидел, что он высок ростом и неплохо сложен.
      - Спасибо, Крысолов! - сказал он. - Может, и впрямь твоя страна не для меня. Но ты вернулся, чтобы подарить счастье и мне тоже, значит, ты - добрый человек.
      Я хотел сказать ему, что не стоит делать скоропалительных выводов, но он не дал мне раскрыть рта. Сказал "прощай" и , опираясь на свой костыль, заковылял в направлении города. Я заметил, что все еще держу в руке флейту. Переломив инструмент пополам, я выбросил его в придорожную пыль. Он неплохо послужил мне с тех пор, как я приобрел его в одной из гамельнских лавок... При необходимости можно найти множество других, главное, нашелся бы под игрок.
      Густав спускался с холма, привычно притормаживая костылем. Когда-нибудь, вот так же хромая, он покинет Гамельн. Он будет заставлять людей плакать или смеяться, сам не понимая, что и как он с ними делает. Вместе с талантом я дал ему почти неограниченную власть над человеческими душами, - и он никогда ею не воспользуется должным образом. И это - тоже один из парадоксов. Какие парадоксы я вижу в этой истории еще?
      Ну, например, такой. Игру Густава будут слушать и возвышаться духом, внимая его музыке, люди услышат голос совести, к ним вернутся утраченные нежность, доброта, вера... Люди скажут: "У мальчика божий дар!"
      И будут, несомненно, правы.

Примечание: Гамельн - не ошибка, а вариант.